Душа моя - элизиум теней полностью

нам детям, как запущен, заброшен наш дом. Как нужна нам, как мы должны

приветствовать приход хорошей, доброй женщины, которая возьмет хозяйство в свои руки, будет заботиться о нас. Нельзя было не согласиться с этими доводами.

Недоброжелательное отношение к женитьбе отца братьям внушили на кухне. С приходом

хозяйки прислуги теряли все свои преимущества.

Когда через несколько дней к нам пришла молодая, красивая барышня с подарками,

провела с нами несколько часов, приласкала нас, то, уже не говоря про меня, и мои

протестанты-братья были очарованы ею. Мы все просили ее переехать скорее к нам.

Трудно понять, что побудило молодую, 24-летнюю хорошенькую девушку выйти замуж за

45-летнего вдовца с четырьмя детьми. Я нахожу, что это былово всяком случае геройство с

ее стороны. Ее брат, Николай Георгиевич Левлин, был преподавателем латинского языка в

Гатчинском Сиротском Институте, у него было пятеро детей. Жила с ними и его мать.

Разумеется, жизнь Елены Георгиевны в такой большой семье, при всех обстоятельствах, была незавидная. В то время в этом возрасте девушки считались уже перестарками, шансы

на замужество падали с каждым годом. Образование она получила домашнее, т.е.

никакого, умела читать и неграмотно писать. В то время положение женщины было такое

тяжелое, что получить какую-нибудь работу с такими данными было невозможно, надо

было выходить замуж. Кроме отца у нее был еще претендент на руку и сердце – инспектор

Гатчинского института, тоже вдовец с двумя детьми Ф.А. Витберг. Он был интересный, очень моложавый и симпатичный, очевидно, сын знаменитого архитектора, строителя

Храма Спасителя в Москве, о котором так много пишет Герцен в «Былом и думах».

Впоследствии он был инспектором Николаевской половины Смольного института. Лысый, слегка рябой, отец, очевидно, взял верх в этом соперничестве не своими внешними, а

скорее внутренними данными. Человек большой культуры, живой, остроумный,

интересный собеседник, он был всегда и везде душой общества. При взвешивании данных

двух претендентов, очевидно, бралось в расчет еще одно обстоятельство – отец

выплачивал своим братьям и сестрам их доли за небольшое родовое имение в

Могилевской губернии, так что (в будущем) ей предстояло быть помещицей.

Не знаю, откуда у нас, детей, были такие сведения о сватовстве отца, но его победа над

Витбергом трактовалась в очень упрощенном виде. На вопрос отца, согласна ли Елена

Георгиевна быть его женой, она ответила, что ей уже сделал предложение Витберг, и она

не знает, на ком остановиться. На это отец заявил ей: «Решайте сейчас. Если вы будете

колебаться, я выброшу Витберга в окно». Она испугалась и согласилась.

Со вступлением в нашу семью нового члена семьи – Елены Георгиевны– кончается мое

младенчество, и начинается детство.

Гатчина, в которой прошло мое детство, в восьмидесятых годах представляла собой очень

тихий, чистенький провинциальный городок, скорей даже просто дачное место. Население

группировалось вокруг трех центров – Дворца, Николаевского Сиротского института и

23й артиллерийской бригады. Это были отдельные замкнутые группы, как бы касты.

Весь городок состоял из деревянных одноэтажных домиков с садами. Летом очень многие

из жителей переселялись в окрестные деревни, отдавая в наем дачникам свои квартиры.

Так делали и мои родители.

В своей родной Гатчине я прожила почти безвыездно 17 лет. Избалованная чистым

воздухом этого благословенного городка, белоснежного зимой и утопающего в зелени

летом, я задыхалась в Петербурге в редкие свои туда выезды. С тоской смотрела я на

всегда серое небо, с ужасом ощущала вокруг себя грохот и трескотню большого города.

«Как люди могут здесь жить?» – задавала я себе вопрос и всей душой стремилась

вернуться в свои тихие пенаты. Особенно я любила улицу-аллею, ведущую от

Варшавского вокзала через весь город, и наш садик с его ранними душистыми почками на

серебристых тополях.

Второй брак моего отца, несомненно, отразился благоприятно на нашем детском быте. В

доме наладилась организованная жизнь. Первый год нашей жизни с мачехой можно

назвать «медовым». Дети, изголодавшиеся по ласке и вниманию, как-то сразу прониклись

обожанием к молодой, красивой, ласковой женщине. Мягкая по природе, она была

растрогана затопившею ее нашей привязанностью. Наш любимый час был

послеобеденный, когда отец укладывался на полтора часа в постель, а Елена Георгиевна

ложилась в кабинете на диван и была в полном нашем распоряжении. Мои обязанности

были обувать и разувать ее, массировать ей виски – она страдала головными болями.

Младший брат Виктор, сразу сделавшийся ее любимцем, влезал к ней за спину. Старшие

два брата садились на диван у ног и занимали ее разговорами. Беседа велась шопотом из

боязни разбудить отца и потому казалась особенно задушевной.

Перемена моей жизни была особенно значительной. Из уличной девчонки я превратилась

в «барышню», и, когда через полтора года я поступила в гимназию, горничная провожала

и встречала меня. На всю жизнь я осталась благодарна моей мачехе за то, что она научила