Душа моя - элизиум теней полностью

будущей женой моего дяди Исидора Петровича. Окончив гимназию, обе очень скоро

вышли замуж за двух братьев Борейш. Воспитывали мою мать ее родственники шведы.

Куда они делись после ее замужества – не знаю. Моя мать обладала большими

лингвистическими способностями, владела английским, французским, немецким,

шведским и итальянским языками. За короткий период девятилетней брачной жизни она

родила шесть детей, из них двое умерли при появлении на свет. После пяти лет

замужества у нее появились первые признаки легочного заболевания. Отец отправил ее в

Ялту, где она провела около шести месяцев с моим старшим братом Жоржем.

Сохранилось несколько ее писем к отцу, полных нежной любви к нему и детям. «Мой

дорогой любимый Алексейчик», – всегда ласково начинала она свои письма. В одном из

них она просит приласкать своего второго сына Вениамина: «Он не умеет ласкаться, но

душа у него хорошая». В другом поручает ему купить мне шляпку, не доверяя его

компетентности, добавляет: «Посоветуйся с кем нибудь». «Следи, чтобы Августа

(прислуга) не обижала детей».

Мать, Тереза Ливи

Мне в то врамя было около двух лет, брату Вене около трех. Очевидно, ей стало лучше, она вернулась в хорошем состоянии. Но опять новая беременность, рождение моего

младшего брата Виктора оказались ей не под силу. Ей не было еще 29 лет, когда она

умерла. Я совершенно не помню ее, но сохранились в памяти два момента, связанные с

ней. Она одевает меня, подводит к комоду, вынимает из ящика красный шелковый кушак и

повязывает поверх платья. А я смотрю в ящик и мне кажется, что он весь наполнен

кушаками и лентами. Второй момент: я вхожу в столовую и вижу – моя мама лежит на

столе. Ничего не понимая, но, почувствовав недоброе, я громко зову: «Мама, мама», – и

заливаюсь слезами. Меня уводят.

Заканчивая мои краткие воспоминания о родителях, мне хочется мысленно возложить на

их забытые, затерянные могилы венки, сплетенные из теплых чувств благодарности. Отец

передал мне способность уметь до глубокой старости, отъединяясь от будничной жизни, наполнять ее широкими интеллектуальными интересами. От матери я унаследовала

легкость в усвоении и интерес к изучению иностранных языков. Это, помимо заработка, дало мне возможность наслаждаться, читая в оригиналах мировые шедевры на шести

иностранных языках. Результаты моих многообразных работ никогда не были

скольконибудь значительными. Все же я всегда стремилась, чтобы в той или иной форме

они были полезны людям.

Несмотря на то, что в текущем 1948 году мне исполнится 72 года, я сохранила телесную и

душевную бодрость. Внимательно, с громадным интересом слежу за борьбой,

расколовшей на две части земной шар, стараюсь разглядеть намечающиеся на горизонте

будущие судьбы человечества. Флобер писал в середине прошлого века, что через сто лет

люди перегрызут друг другу горло, если к этому времени во всем мире не установится

социализм. Срок истекает... .

Как близки по-существу предсказания двух великих умов человечества. Флобер пишет сто

лет тому назад: «Приближается время, когда национальности исчезнут. "Отечество" станет

такой же археологической редкостью, как "племя"».

Наш современник Горький подтверждает эту мысль, когда говорит: «И несмотря ни на что, все-таки, люди со временем будут жить, как братья».

Трудно себе представить всю степень беспомощности, в которой очутился мой отец после

смерти нашей матери. Нас было четверо. Старшему брату было шесть, младшему – девять

месяцев. Далекий от повседневной жизни, углубленный в мысли, не имеющие к нам

никакого отношения, отец до конца жизни остался нам чужим. Мы боялись и не любили

его. Рано потеряв отца (мне было четырнадцать лет), мы не сумели понять и оценить его

хорошие человеческие качества. Справедливый, честный, при всех столкновениях с нами

он требовал от нас только правды и наказывал за малейшее от нее отклонение.

Вспыльчивость мешала ему разобраться во всех детских провинностях, и он быстро

прибегал, правда, не к очень серьезной, внешней экзекуции, во время которой я всегда

громко плакала и кричала, умоляя: «Не бей». Меня он никогда не трогал, но ужас к

физическим наказаниям в моем присутствии сохранился у меня на всю жизнь. Часто через

час-другой приходил он в детскую и говорил, обращаясь к потерпевшему: «Извини меня, мальчик, я погорячился». Это обращение к детям, как к равным, я помню, всегда трогало

моих братьев. Трудно поверить, что наш рассеянный отец в тот период путал имена своих

сыновей – Вениамина и Виктора, и общее для всех обращение «мальчик» выручало его.

Что касается внешней, формальной стороны выполнения отцовских обязанностей, то

трудно упрекнуть его в недостаточном внимании к своим осиротевшим детям. Учитывая

его природные данные, он делал все, что мог, чтобы мы были хорошо обслужены, он

нанимал двух прислуг, давал деньги на наше питание. При проявлении ими жестокости по