им там пришлось видеть и слышать, вызвал слезы у многих слушателей.
После смерти Николая Арнольдовича меня из ленинградцев беспокоила, главным образом, судьба моего верного друга, секретаря губграмчека Л.Г. Яковлевой. Мы вели с ней
постоянную переписку. Когда беспокойство очень одолевало меня, я телеграммой
спрашивала о ее здоровье. Нина и Николай Константинович во время пребывания в
Ленинграде передали ей от меня в подарок килограмм сахара и повидали ее. Очень
интересные, содержательные письма Лидии Григорьевны, рассказывающие обо всем, что
творится в Ленинграде, читались обыкновенно у нас всей семьей вслух.
Внук мой развивался нормально, отличался необычайной живостью и шаловливостью.
Любил, чтобы ему читали вслух, и был ненасытен в этом отношении. Я была его любимая
чтица. «Бабушка читает с выражением», – оценивал он мое чтение в более сознательном
возрасте. Еще крошкой он получил в подарок «Почемучку» Житкова, и долго-долго эта
книжка была его самая любимая. С детства обладая прекрасной памятью, он скоро знал
всю книгу наизусть и все-таки без конца просил читать ее, сам разыскивал главы, которые
пришлись ему больше по вкусу. Весь в локонах, с удивительно миловидным лицом, он
пользовался общими симпатиями. Особенно любила его Гзовская, его постоянная гостья
снизу, и
неистраченного материнства, они умели каждая по-своему так хорошо и весело занять его.
Домашние тетя Оля и Наташа тоже очень любили его и много возились с ним. Андрюша с
детства отличался плохим аппетитом. Для того, чтобы он ел, надо было придумывать для
него какие-нибудь особые развлечения – рассказывать сказки, засовывая ему ложку в рот, или читать вслух. Если это не помогало, и родители были дома, то они устраивали ему
представления: особенно изощрялся Ник. Конст, мы все иногда хохотали до упаду, но для
Андрюши это было плохо, он не мог глотать от смеха, давился. Надо было забавлять его, но в меру. Николай Константинович в каждый свой приезд из Алма-Аты привозил
Андрюше игрушки, художественно исполненные в мастерских киностудии – то азбука в
кубиках с картинками в прекрасном ящике, то танк, и везде красивые надписи «Андрюша
Черкасов».
Насколько можно было судить о наклонностях 4летнего ребенка, они у него определялись, главным образом, большим интересом ко всему техническому. Он очень рано стал
рисовать, довольно удачно изображая корабли, грузовики, танки. Прирожденная
артистичность проявлялась у него в красивых, выразительных жестах и умении и охоте
смешить.
80
Такой важный для меня вопрос, как добывание книг, разрешился в Новосибирске в
высшей степени благоприятно. Город обслуживается двумя библиотеками, областной и
городской. Последняя, благодаря богатству своего книжного фонда, дала мне возможность
познакомиться со многими новейшими советскими изданиями, а также иностранными
классиками. Все это в условиях громадной потребности Ленинграда было для меня почти
недоступно. Так, например, большое наслаждение дала мне двухтомная переписка
Флобера, а также биография Жорж Санд, написанная В. Карениным. Недавно я узнала, что
это псевдоним племянницы В.В Стасова
на русском и на французском языках. В Париже она нашла доступ к еще
неиспользованным материалам по биографии писательницы. Французы, не имея такой
полной биографии Жорж Санд, пользуются книгой нашей соотечественницы. Недавно я
читала переписку Толстого и Стасова. В примечании по поводу присылки Комаровой
своей книги Л. Толстому комментируются его разноречивые мнения о Жорж Санд.
«Отвратительная женщина, – как-то отозвался о ней Л. Толстой, – я не понимаю ее успеха.
Все фальшиво, скучно, я никогда не мог читать». А в письме Фету по поводу ее романа
«Malgretout» (вопреки всему), Толстой восклицает: «Молодец старушка».
Всю мою сознательную жизнь меня поражало, как Толстой, величайший в мире художник
и человек могучего ума, не сумел отойти от давно себя переживших религиозных
предрассудков.
Вот что пишет по этому поводу В.В. Стасов в письме к брату:
«Я не раз говаривал и писал Л.Н. Толстому на разные лады и под разными соусами: как
это Вы, Лев Николаевич, перескочили и перешагнули через сто тысяч больших и малых
барьеров, только ноги ваши чистокровного скакуна не берут двух остальных, и перед ними
Вы стоите в почтении и фетишизме – «божество и христианство». Отчего такая
странность? Почему? Зачем? – Но он тогда недоволен, ворчит, а то и клыки показывает.
Значит лучше этого и не тронь...».
Возвращаюсь к новосибирской библиотеке. С превеликой радостью я обслуживала
библиотечными книгами всю нашу семью. С этой стороны я была гораздо полезнее, чем
по хозяйству. С каким уважением и благодарностью вспоминаю я преданных работников
этой замечательной библиотеки. Скоро по приезде я связалась с библиотекой более
тесными узами. В разговоре с работниками выяснилось, что они голодают, на днях у одной
из них был тяжелый обморок на почве недоедания. Через моего зятя и тетю Катю мне
