помогать, беря на себя часть ее функций, но все же она была у нас главной хозяйственной
заправилой. Ее физическая сила, работоспособность, энегрия, практичность всегда
поражали и восхищали меня.
78
Хочется отметить особенность новосибирского телефона: раздается телефонный звонок, вы подходите, и часто мужские голоса, особенно вечером, начинают разговор с таких
вопросов: «Вы одна дома, можно сейчас придти к вам?», или «У вас есть муж?» и самые
циничные предложения с обещанием сейчас придти. Как-то в час ночи, когда Николай
Константинович был в АлмаАте, и в квартире бодрствовали только Нина и Олин муж,
раздался телефонный звонок, и было сделано такое сообщение: «Ждите гостей, к вам
сейчас придут грабить квартиру». Нина ответила что-то вроде «сейчас вызовем милицию
и будем ждать». Оба бодрствующие порядком струхнули, плохо спали в эту ночь. А утром
мы узнали, что как раз в это время были взломаны замки и ограблен Облисполком в доме
рядом с нашим.
Климат Новосибирска в сравнении с ленинградским имеет громадные преимущества.
Вопервых, по количеству солнечных дней в течение круглого года Новосибирск может
быть приравнен только к Кавказу или Крыму. Во-вторых, нас поражало постоянство
погоды, почти нет оттепелей. В октябре выпадает снег и лежит до апреля. Каждый год
горячее весеннее солнце заливало нашу Октябрьскую площадь большими и малыми с
трудом проходимыми потоками растаявшего снега. Солнце там необычайно активное, у
нас за три года выгорели пальто всех сезонов и летние платья. Сибирские морозы
переносятся несравненно легче наших. При 45 градусах мороза сибиряки продолжают
свою обычную жизнь. Мы, ленинградцы, при 25 градусах стонем и стараемся без нужды
не выходить из дома. Всегда переполненные людьми улицы, даже Невский проспект
пустеет.
Но при всех хороших климатических данных у Новосибирска имеется один крупный
недостаток, с которым мне пришлось познакомиться впервые при очень тяжелой
обстановке. Случилось это событие в половине сентября, во второй месяц нашего
пребывания в Новосибирске, через несколько дней после нашего переезда на квартиру. Я
была одна дома, шел четвертый час, время моего дневного отдыха. Прежде, чем прилечь
на постель, я выглянула через открытое окно на Обь. Увидела там небольшое темное
облачко и не придала ему никакого значения. Не пролежала я и пяти минут, как в комнате
вдруг сделалось странно темно, и не успела я ничего понять, как в нашу квартиру с шумом
ворвалась и начала хозяйничать настоящая буря. Сообразив, что нужно закрыть окна, открытые во всех комнатах, я стала бегать от окна к окну, употребляя страшные усилия, чтобы захлопнуть сопротивляющиеся рамы. Стихия как пришла, так и ушла, с
невероятной быстротой, но два окна оказались с выбитыми стеклами. От испуга и
сильного волнения я 23 дня чувствовала себя совсем больной. Наученные горьким
опытом, мы никогда больше не открывали одновременно окон, выходящих на разные
стороны.
Однажды мы с Ниной, стоя у окна, наблюдали, как такая внезапно налетевшая буря
сорвала крышу с большого каменного здания новой постройки напротив нашего дома.
Как-то Нина разложила на своем солнечном балконе меховые вещи для просушки, а сама
села с книгой в комнате. Очень скоро ей принесли ее обезьянье пальто, снесенное с
седьмого этажа ветром и подобранное, к счастью, знакомыми людьми.
Белизна снега, чистота воздуха, тихая провинциальная жизнь города напомнили мне давно
забытую, родную Гатчину. Я всю жизнь испытывала физическое наслаждение
(«физическая радость» по терминологии Ивана Петровича Павлова) от беззаботного
движения на свежем воздухе, и для этого жизнь в Новосибирске предоставляла мне
широкие возможности. От Октябрьской площади, на которой высился наш великан-дом,
начинался бульвар, чуть ли не в километр в длину, из сибирских тополей и других
деревьев. Недалеко от нас в том же направлении был расположен очень симпатичный
сквер с хорошими тенистыми уголками, спасающими летом от знойного сибирского
солнца. Много километров прошагала я со своими думами по этому бульвару, свободная
от хозяйственных забот. Много летних часов просидела я с книгой в сквере. Теперь с
удовольствием вспоминаешь эту жизнь и думаешь, сколько правды в изречении: «Что
пройдет, то будет мило». С первого и до последнего дня жизни в Новосибирске меня и
всех моих близких и знакомых без исключения одолевало безумное беспокойство и тоска
по Ленинграду. Эту тоску можно приравнять только к постоянной мысли о дорогом,
любимом человеке, который опасно болен и находится недоступно далеко. Каждая новая
весточка, полученная кем-нибудь с родины, мгновенно передавалась из уст в уста и
облетала всех ленинградцев.
20 декабря 1941 г. мы получили грустную весть. Скончался почти внезапно, проболев
лишь несколько часов, мой дорогой друг Николай Арнольдович. Как я плакала и
тосковала, сразу осознав, какое сиротство принесла мне его смерть. Вспоминается, как
Николай Константинович, застав меня в слезах, сел около меня и стал утешать простыми, сочувственными словами, которые умеют находить только люди с добрым отзывчивым
