ванна, она мне спокойно ответила, что у них две ванны. Это уж был для меня большой
соблазн, отсутствие ванны – единственный недостаток моей голубой комнаты. Одним
словом, я была совершенно покорена и приняла предложение моей поклонницы по
приезде в Ленинград ехать с вокзала прямо к ней на квартиру.
83
Ну и пришлось мне хлебнуть горя, так доверившись мало знакомому человеку, лживому с
головы до пят.
10. Возвращение в Ленинград
Вспоминается мне 27 января 1943 г., один из счастливейших дней моей жизни. У
Щербинских в комнате было радио. Оленька всегда утром слушала последние известия и в
случае чего-нибудь важного, перед уходом на работу сообщала нам с Наташей. Так было и
в это памятное утро. Войдя, Оля с громадным волнением объявила о снятии блокады с
Ленинграда. Радость наша была неописуема. С этого дня я стала деятельно готовиться к
отъезду домой. Мои родные смеялись надо мной, когда уже в марте месяце все мои вещи
были уложены и готовы к упаковке. А мне просто доставляло удовольствие копошиться с
укладкой, мечтая об отъезде. И вместе с тем, я ни минуты не сомневалась во всем
тяжелом, что мне предстоит пережить по приезде. Как в Дантовском Аде волею
божественной справедливости (La tema si volge in disio) страх мучений обращается в
желание, я вся жила только одной мыслью: «скорей бы, скорей!».
Уезжая из Ленинграда, перед тем, как покинуть мою комнату, я нежно с ней прощалась.
Как Лиза в «Дворянском гнезде», ходила я касаясь руками вещей – свидетелей и спутников
10летней жизни, проведенной в их окружении. Совсем в другом настроении уезжала я из
Новосибирска. Наш отъезд состоялся 26 июня 1944 года. Этот день надолго остался
памятным для сибиряков. Машине, отданной в распоряжение Николая Константиновича
для перевозки на вокзал его семьи, пришлось сделать несколько рейсов. Мое место было в
последнем. Я ходила по опустевшим комнатам, прощалась с городом, так гостеприимно
приютившим нас, а сердце радостно билось от сознания, что через несколько дней я буду в
дорогом, родном Ленинграде.
Вокзал я застала в необычайном оживлении. Пушкинский театр реэвакуируется. Эшелон
подан. На перроне большая толпа провожающих. Меня ожидала с букетом моя
очаровательная ученица Берта, сама похожая на только что распустившуюся пунцовую
розу. Ленинградка, она на некоторое время оставалась еще в Новосибирске.
Вагоны заполняются, раздаются звуки оркестра, исполняющего прощальный марш. Тетя
Катя уже в своем купе, утопая в цветах, принимает делегации от учреждений и ласково
прощается с ними. Она победила сердца сибиряков своим сценическим талантом,
большим человеческим обаянием и плодотворной, самоотверженной работой депутата.
Букеты все прибывают, их уже кладут кучами друг на друга. Когда поезд тронулся,
Екатерина Павловна заявила, что она задыхается, и просила разнести цветы по другим
купе.
Думается, что Пушкинский театр с такими корифеями искусства в составе, как Корчагина-
Александровская, Черкасов (хотя он большую часть эвакуации провел в АлмаАте),
Скоробогатов, Симонов, Александровская, Вивьен, оставил по себе хорошую память у
сибиряков. Спектакли, в которых участвовали Черкасов, Симонов, всегда шли с аншлагом.
Скоробогатов, кроме талантливого исполнения ролей Ленина, Суворова и др., проявил
себя, как умелый наездник на скачках. На прощание сибиряки подарили ему коня, с
которым он демонстрировал свое искусство. Эта лошадка ехала в эшелоне вместе с нами.
В поезде, который Ленинград прислал за театром, было на этот раз больше мягких
вагонов, и все разместились как-то иначе. Я ехала в одном вагоне с Черкасовыми, но
отдельно от них. В моем купе была милая кампания актеров – Томилина, с которой мы
много часов провели в беседах,
поженилась, отстранив своих прежних спутников жизни. Наш трехлетний Андрюша бегал
и шалил в коридоре. Постаревшая и располневшая няня Франя никак не могла угомонить
шалуна. Частенько с Почемучкой в руках забегал он ко мне, к своей самой усердной чтице.
Его рано укладывали спать, и Николай Константинович вместе с Юрьевым и другими
соседями по вагону, приходил посидеть в наше купе. Получался маленький клуб. Юрьев, который казался мне таким напыщенным на сцене и в жизни, здесь держал себя просто, потоварищески. Кто-то придумал написать сообща стенную газету, редактором назначали
Толубеева. Почему и как – никто не знал, но он к этому делу не имел никогда никакого
отношения. Я предложила ему помочь, а он обрадовался и передал мне редакторство. Я
согласилась с тем, что подпишется в газете он, а не я. От нечего делать я с удовольствием
занялась исправлением поступающих немногочисленных статей. Я не видела газеты в
оформленном виде и не знаю, куда она девалась.
Моя поклонница-художница ехала в нашем поезде и писала мне письма из своего вагона, а
раза два приходила с палочкой меня навестить.
В отличие от переезда в Новосибирск, обратный путь не создавал таких общих настроений
