обнаружилась не сразу, а приблизительно через месяц, когда мне понадобилось что-то, находившееся в чемодане. Я привезла из Новосибирска 4 кгр. топленого масла (1 кгр.
стоил тогда 800 руб.), 2 кгр. меду. В эту же ночь она взяла себе половину того и другого.
Исчезновение провизии я обнаружила сразу, но мне неловко было говорить со своей
хозяйкой. Подумала – может быть, она считает, что я должна оплачивать ее
гостеприимство. Раза два она меня угощала оладьями. Опустошенную банку я отнесла к
Легковым.
Затем художница стала придираться ко мне и скандалить, что, приготовляя пищу, я трачу
много электричества. Тогда я стала готовить обед у Легковых, и в первый же день она
устроила мне сцену с истерикой. Встала передо мной на колени и, обливаясь слезами, просила прошения. «У меня скверный характер, а вы – вы такая замечательная...», –
говорила она, уткнув голову в мои колени. Я еще не знала о пропаже вещей, но как вся она
была мне противна!
Чтобы покончить с ней скажу, что месяца через три, когда я жила уже в своей комнате, она
мне принесла мой ужасный портрет в рамке, ею заказанной, и меховую муфту своей
матери, которую я ни за что не хотела брать, но она все же ее оставила. Я отнесла ее в
комиссионный, где мне дали за нее 600 руб. Портрет по настоянию родных и друзей я
удалила из дома. Она опять облила меня слезами, умоляя простить ее. Насколько я
разбираюсь в ней, она истеричка и больна клептоманией, для меня нет другого объяснения
ее поведения.
85
Светлое впечатление оставила у меня ее сестра, полная противоположность ей, милая, дельная, приветливая. Я мало ее видела, она в это время переживала свое большое личное
горе.
В это время Черкасовы переехали в свою новую квартиру на Кронверкской. Легковы, видя
всю безысходность моей жизни, предложили мне перебраться к ним, что я немедленно и
сделала, поблагодарив художницу за гостеприимство. В день переезда она явилась ко мне
посмотреть любящим оком, хорошо ли я устроена, и принесла несколько конфеток. Она
заявила, что ей скучно без меня, что она ревнует меня к Легковой. Я просила мою новую
хозяйку не пускать художницу ко мне, говорить ей, что меня нет дома. Моя внучка как-то
встретила ее с моим шарфом на шее и передала мне от нее сердечный привет.
Первое время у Легковых я жила как в раю, милые люди, прекрасная, комфортабельная
квартира. Я спала одна в большой спокойной комнате. Легков часто пел, мне очень
нравился его голос и музыкальность исполнения. Приходил
– он очень высоко ценил его музыкальный авторитет.
Но и тут мне не повезло. Я попала на начало супружеской трагедии, которая привела к
разрыву супружества Легковых. Сначала чем-то возмущенная жена ушла из дома дня на
дватри, и мне стало гораздо менее уютно. В эти дни побывали у Легкова в гостях две
дамы-поклонницы, которые не имели права входа при жене. С одной из них
Валентин Львович познакомил меня, и мы провели втроем весь вечер. Поклонница была
немолодая, средне-интересная, в кудрявом черном парике. Очевидно, она была безумно
влюблена в Легкова, задаривала его цветами, вещами, каждый день звонила ему по
телефону. Этот вечер, проведенный с ним, являлся для нее роскошным подарком с его
стороны. Держала она себя томно, загадочно, и говорила, закатывая глаза: «Не говорите со
мной об Италии», и еще я забыла о чем. Через полгода я ее видела в сквере на
Петроградской стороне – она, очевидно, работала в штате по озеленению Ленинграда.
Поклонница Легкова сидела согнувшись на каком-то пне и являла собой фигуру отчаяния.
Товарищи окликали ее, звали приняться за работу, но она застыла в своей позе и ни на что
не реагировала. Через час, уходя из сада, я взглянула на нее – она сидела все также, не
шевелясь. Очевидно, безумная, безнадежная любовь привела ее к психическому
расстройству.
Затем вернулась жена Легкова, и трагедия пошла быстрыми темпами. Мне пришлось
оставить милых, приветливых хозяев и переехать к Черкасовым. С легкими вещами в
руках, я приехала к ним утром. Нины не было дома, меня радостно приветствовал
Николай Константинович «Вы у нас будете жить – вот и прекрасно». Он пошел сейчас же
на кухню и отдал какое-то распоряжение. Няня поздоровалась со мной и проворчала:
«Николай Константинович велел приготовить вам постель – что вы сейчас спать ляжете, что ли!». Затем мой милый зять предложил принести снизу (лифт не работал) на пятый
этаж мой тяжелый пакет, который прибыл с багажом Черкасовых. Я отказалась, также как
и от предложения привезти на трамвае мой чемодан от Легковых, у которых Николай
Константинович был вечером на другой день. Пришлось напомнить Николаю
Константиновичу, что у него еще не прошел радикулит, и ему запрещено носить тяжести.
Я заплатила сто рублей, и мне доставили все мои вещи. Радушие, приветливость моего
зятя, желание помочь даже физически, в ущерб своему здоровью – все эти качества
казались мне в нем всегда на редкость привлекательными.
Весной 1944 года, перед нашим отъездом из Новосибирска, мы с большим
