Душа моя - элизиум теней полностью

момент замешательства. Я готовилась к теплушке и взяла некоторые вещи специально, чтобы устроиться там по возможности удобнее, и между прочими вещами особенно пугал

меня большой матрас. Я хотела его просто оставить на тележке, но тут пришла на помощь

добрейшая Анна Адриановна, мать Николая Константиновича – она немедленно

сговорилась с проводником, чтобы он взял этот большой пакет к себе, сказав, что Черкасов

оплатит его услугу. Как пригодился мне в Новосибирске этот прекрасный матрас, как

удобно мне спится на нем и сейчас.

С одной стороны нашего купе помещалась семья народного артиста К.В. Скоробогатова.

Он ехал с женой, врачом Анной Васильевной, дочкой Лерой и внучкой Анечкой, почти

ровесницей нашего семимесячного Андрюши. Рядом со Скоробогатовыми было купе

народного артиста Николая Константиновича Симонова. Таким образом, в вагоне

оказались рядышком трое новоиспеченных народных артистов и лауреатов Сталинской

премии – Черкасов, Скоробогатов и Симонов. Семья Симонова состояла из жены, тоже

актрисы Анны Григорьевны Белоусовой, тещи и двух дочерей - Лены и Катюши. Леночка, дочь Белоусовой от первого брака, была совсем худенькая, бледная девочка лет 89.

Четырехлетняя Катюша - толстая, румяная, обладала всеми данными будущей русской

красавицы, тип, так удачно запечатленный художником Маковским. Теща Симонова –

приемная мать или мачеха Белоусовой Мария Константиновна – в прошлом

политкаторжанка с очень интересной жизнью вплоть до побега из тюрьмы. Наверное, она

сама напишет свои воспоминания, а я ее видела в роли удивительного педагога, всю свою

душу отдавшего детям Симонова. У Марии Константиновны были неисчерпаемые

источники фантазии для изобретения детских занимательных игр и нужной

самоотверженной любви к ним. В дорожной скуке я, стоя в коридоре вагона с Андрюшей

на руках, часто с интересом следила за их увлекательными детскими играми под

руководством Марии Константиновны. С другой стороны нашего купе помещался

народный артист Юрий Михайлович Юрьев со своей «нянюшкой Настей». Называю я ее

так, потому что это симпатичнейшее существо Настенька была также необходима ему, как

бывают хорошие няни для младенцев. Она участвовала в его одевании и раздевании, не

отходила от его постели, когда он был болен. Настенька ездила с ним на халтурные

выездные спектакли. Раньше она была прислугой его матери, и 30 лет после ее смерти

провела с ним. В какой-то степени она заменяла ему и мать. Настенька обожала Юрия

Михайловича, несмотря на то, что он, избалованный ею, часто сердился на нее и бывал

просто грубым, когда ей не удавалось ему угодить. С Настей интересно было поговорить о

театральных делах. Она знала все пьесы, в которых участвовал Юрий Михайлович,

говорила хорошим русским языком культурного человека. Во время нашей поездки она

часто выходила из купе расстроенная: «Он любит рыбу к обеду и все сердится, что я ему

не даю».

76

Забегая вперед, скажу, как она убивалась после его смерти, а он почему-то никак не

обеспечил ее. Но Юрий Михайлович тоже был очень привязан к Насте. Когда в последний

раз перед смертью он вернулся из больницы, то, выйдя из машины, посмотрев кругом, вдруг разрыдался, говоря: «Почему Настя меня не встречает». А Настенька захлопоталась

в квартире, ожидая его возвращения.

Следующее купе занимали две Катюши, как звала Наталия Сергеевна Рашевская

Екатерину Павловну Корчагину-Александровскую и ее дочь Екатерину Владимировну

Александровскую. Тетя Катя выезжала из Ленинграда в очень тяжелом настроении, в

слезах. Она долго не могла решигь, ехать ей или оставаться. А когда ее, наконец,

уговорили ехать, категорически отказалась от выезда ее старая, преданная Поля.

Насколько помню, следующее купе занимал Леонид Сергеевич Вивьен с женой Евгенией

Михайловной Вольф-Израэль, дочерью Мариной и тещей, которая ехала больная, все время

лежала и не выходила из купе. Леонид Сергеевич, всегда на вид спокойный,

выдержанный, с неизменной трубкой в зубах, пользовался каждой остановкой поезда,

чтобы подвигаться и даже побегать со своей 15летней дочкой Мариной.

В одном купе находилась еще одна лежачая больная – Музиль как мне потом сказали.

Проходя мимо этого купе, я всегда оборачивалась на взгляд ее прекрасных живых глаз, которые с большим интересом всматривались в меня, наверно, как и в каждое новое лицо.

Я всегда с участием смотрела на нее, думая: какая, должно быть, тоска лежать вот так, неподвижно. Ее сын– режиссер Пушкинского театра, только что поставил очень удачный

спектакль тургеневского «Дворянского гнезда». Говорят, его мать очень поправилась в

Новосибирске и возвращалась домой в совсем другом состоянии.

В одном из купе ехали супруги Сушкевич и Бромлейс маленькой собачкой. За все две

недели нашей поездки я ни разу не видела Бромлей без шляпы с вуалью и перчаток.

Всегда в полной форме. Почти на всех больших остановках супруги, а чаше одна Бромлей