В двенадцать лет в очередном изводящем душу сне Оля поняла, кого видела в отражении год за годом. Она вновь торопилась преодолеть зелёный коридор. Но пол был вязким, будто деревянные доски сдерживали шаги, замедляли.
«Скорее, пока есть время, пока не прогремел выстрел». Шаг, ещё, быстрее. Трюмо.
«Кто же ты?» Рука потянулась к пряжке. «Покажи!» Мужчина резким движением снял ремень и поднёс ближе к глазам. Орёл. Свастика. Gott mit uns.
В ту ночь девочка снова проснулась от боли. Но не физической, которая мучила её годами. Оля даже не заметила, прогремел ли выстрел, упал ли военный. Она очнулась от щемящей боли в сердце, потому что поняла. Уже пять лет в обветшалом трюмо отражался не просто солдат, а фашист. Даже для двенадцатилетнего ребёнка свастика достаточно красноречиво символизировала нацизм.
Оле едва хватило сил дождаться окончания уроков, чтобы рвануть в школьную библиотеку. Дома немецко-русский словарь ещё не прописался.
«Дорого. И вообще не товар первой необходимости», – отмахивалась мама.
Маленькие ручки торопливо перелистывали страницы книги: der Gott – Господь, Бог; mit – с; uns – наш, нас, нам.
