Древняя китайская поговорка гласит: «В навесе длиною в тысячу ли обязательно будет место, где циновки расходятся»; слово «циновка» созвучно фразе «стол с яствами», и имеется в виду, что пир не может длиться вечно.
Такова человеческая жизнь. Когда-то Великий Будда установил, что его последователи не должны три раза подряд устраиваться на ночлег под одной и той же шелковицей. Он опасался, что у монаха, три ночи подряд проведшего под одним деревом, в сердце зародится привязанность, а для монашеского совершенствования это нехорошо. Я провел в Гёттингене не три ночи, а тысячу двести раз по три ночи. Как же не появиться привязанности? Хорошо еще, что я человек мирской, никогда и не помышлял стать монахом, не собирался совершенствоваться в святости и вставать на путь религиозного учения, не стремился к нирване. Под небесами Запада нет моей доли, корни мои – в земле Востока. Привязанность – так привязанность! Но только привязанность эта временная. У меня есть родная страна, есть отец и мать, есть жена, пришло время мне уезжать.
Если бы кто-нибудь сказал мне десять лет назад: «Ты должен будешь прожить здесь пять лет!» – я бы подпрыгнул: какие пять лет?! Пять лет – это же тысяча восемьсот с лишним дней! И вот теперь прошло не пять лет, но два раза по пять. И я не вижу в этом ничего странного. Именно так, как я и сказал в самом начале этой книги: десять лет пронеслись как легкий мимолетный сон. Если бы сейчас кто-нибудь сказал мне: ты должен будешь здесь прожить еще десять лет! – то я бы не только не подпрыгнул, но с радостью согласился. Однако сейчас я должен ехать. Пришло время расставания.
В то время из Германии в Китай вела, собственно, только одна дорога, а именно – через Швейцарию, где располагалась миссия гоминьдановского правительства. Поэтому Чжан Вэй и я повсюду пытались разузнать, как попасть в Швейцарию. В результате долгих расспросов мы выяснили, что в Гёттингене есть один человек из Швейцарии. Мы тут же поспешили явиться к нему с визитом. Нас приняла очень дружелюбная женщина средних лет, выглядевшая как образцовая домохозяйка. Она сказала нам, что с визами помочь не может, и чтобы их получить, нужно ехать в Ганновер. Делать нечего, мы с Чжан Вэем на автобусе отправились в путь за сто с лишним километров.
Ганновер – крупный старинный город, административный центр этой земли. Я о нем много слышал, но никогда в нем не бывал, а приехав, был поражен: разве это можно назвать городом?
На дорогах, изрытых большими и маленькими воронками от бомб, постепенно восстанавливалось движение автотранспорта, но машин было немного. Издали виднелись высокие постройки, однако вблизи оказалось, что среди них нет ни одной целой. От зданий остались только полуразрушенные стены, похожие на руины древнеримского Колизея. Жилые дома в германских городах устроены практически одинаково: неважно, сколько этажей в здании, в нижней его части всегда будет подземное помещение, подвал. Обычно он используется для хранения картошки, которую немцы едят каждый день, яблок, банок клубничного варенья, угольных брикетов, дров и тому подобного. Никогда и не подумаешь, что у такого помещения может быть еще какое-то применение.
Когда началась война, немецкий народ поначалу слепо верил вранью фашистских главарей и полагал, что английские и американские самолеты сделаны из папье-маше и не смогут преодолеть рубежей германского государства. В больших городах не строили настоящих бомбоубежищ. Но вскоре ложь руководителей Третьего рейха лопнула, как мыльный пузырь, и тогда, к огромному удивлению горожан, вражеские самолеты из папье-маше вдруг превратились в стальные машины, а бомбы стали взрываться над их собственными головами. Людям ничего не оставалось, кроме как прятаться от воздушных налетов в этих подземельях. Конечно, это не слишком помогало. Тяжелые английские и американские авиабомбы пробивали этажи и взрывались в подвалах. Результат можно себе представить. Порой бомбы калибром поменьше взрывались на верхних этажах зданий. Подвалы, конечно, оставались целы, но результат был еще страшнее: взорванное здание обрушивалось и заваливало подземную часть. Оставшиеся в живых люди тщетно взывали и к небу, и к земле – ответа они так и не получали. Что они испытывали при этом, я не берусь описывать, так как лично такого не пережил.