— К жениху домой качай вот этой дорогой: я поеду, излажу ее. Смотри, накажи в переулках, перекрестках поторапливаться.
В нашей ограде ждут молодых от венца. Уже слышны колокольчики — близко катит свадебный поезд. Открываются ворота, но не так уж легко молодым заехать в свою ограду. Миг — и улица перегорожена веревкой. И опять угощает дружка, упрашивает:
Вошли молодые в дом, а дружка и тут поспел с языком:
— Батюшка, матушка, на любовь ваши дети сами натокались, а мы им укреп в жизни сделали. Пославим их миром да погуляем, на долгую жизнь счастья оставим. Ладно ли вышло, так ли свели?
В переднем углу завесили молодую шалью. Свахи надевают на голову невесты шашмуру, а на улице и в избе изготовились стрелки, уставив стволы ружей под потолок. Опустили бояре шаль, открылась молодая в новом уборе, и по знаку тысяцкого грянули холостые выстрелы. Прибита шашмура, на век приколочена… Живи, молодая, в новой семье, не супорствуй воле родительской да мужнего слова не переступи.
Сводил меня отец как-то на представление. Давно поговаривал он, что в школе собираются мужики, а учитель задумал с ними разыграть спектакль.
Тесно было в тот вечер в здании старой школы. Маленькая сцена завешана палаткой, за ней кто-то суетится, хвалит усы и бороду.
Началось представление. Любо было смотреть, как ходили, говорили и плакали незнакомые мне люди, а на печке старый дед говорил молодым голосом: «Спустить бы вам штаны да крапивой, чтоб не лезли в такое дело…»
И обстановка и люди — все, как в нашей деревне, и я не смотрел, а жил. Как скоро задернули палатку, закрыли интересную жизнь!.. Народ не уходил, сцена снова распахнулась. Там кучкой стояли несколько человек без усов и бород. Черноволосый человек махнул рукой, — мужики запели. Тонкий голос хорошо выводил песню на конце, будто шагал по низким голосам. Попели мужики и ушли за печку, а черноволосый вынес незнакомый мне предмет.
— Тятя, это что?
— Скрыпка, — ответил отец. — Это учитель, сейчас заиграет. Слушай.
Приложился учитель к скрипке, кинул белую палочку на струны… Запела она тоненько, переливчато, как иволга в лесу. Движется, взлетает рука, бросает на людей какие-то светлые лучи. Они летят ко мне, касаются лица, заполняют уши, поет вся голова.
По дороге домой спрашиваю отца:
— Кто живет тут?
— Никто тут не живет, — улыбается отец. — Сюда приходят учиться ребятишки, а нынче и ты пойдешь.
— А те, с бородами, где они? Они тоже тут не живут?
— Это наши деревенские мужики. Они спектакль разыграли, бороды сняли и домой ушли.
Как жалко, что не живут, а то бы и завтра сюда же…
Дома я еще слышу скрипку, и хочется сделать ее самому. Посидел с ножом над досочкой, натянул тонкие проволочки, к согнутому прутику привязал волос, надерганный у Соловка. День теплый. Сижу в пригоне на соломе, играю. Поет моя скрипочка, да только тихо и жалобно, а ветерок сдувает песенку со струн, уносит. Приклоняю ухо, чтоб услышать шуршащий звук.
Пришел в воскресенье отец пьяненький. Никогда не видел его в таком блаженном настроении.
— Где прихватил? — спросила мать.
— Там, — махнул он куда-то рукой. — Гляди, что принес! Вот тебе господская сковородка. Жарь пампушки!
Невиданная сковородка была вся в ямочках.
— Откуда у тебя деньги?
— На трудовые купил!
— Не хлопай, у тебя их нынче не было!
Отец сознался и даже похвалился, что ему повезло в карточной игре. Мать обмякла, в голосе проступили тревога, слезы. Она поставила обнову на порог, прислонилась спиной к стене.
— Уноси, куда хочешь… Она на поганые деньги куплена. Сегодня выиграл, завтра проиграешь, понесешь из дому… Кто проиграл, копейку-то где взял? У своих детей отнял. И ты от него понесешь, — указала она на меня.
Я притих, ожидая ссоры. Приходилось видеть, как страшно дерутся пьяные, а дети, бессильные помочь, истошно кричат, видя, как отец истязает мать, тешится в пьяном угаре страшным стервятникам. Неужели и отец?.. Он улыбается, манит к себе пальцем. Иду и боюсь: не затаилась ли беда в улыбающихся глазах, не спряталась ли хитрость в корявинках родного лица?
— Не бойся, — говорит он, обнимает тяжелой рукой. — Гляди, как мать отстропуляла меня! Ей бы фельдфебелем быть, только тот меньше языком, — больше кулаком. Унеси, сынок, эту чертову сковородку, утопи в речке. Беги сейчас, а завтра жалко будет.
Я прибежал со сковородкой к речке и булькнул ее в омут. Сиди там со своими ямочками!
