Кукушка плакала, роняя слёзы,
А он всё звал её своим «ку-ку»,
Она же пряталась в ветвях берёзы,
Кляня несчастную свою судьбу.
Ей выпала, ой, не завидна доля
Своих птенцов подкидывать другим,
Став всеми осуждаемым гиньолем,
Преступницей, к которой мир неумолим.
Никто не видит, как она страдает,
Измученная совестью вконец,
Всё сокрушается: «Никто не понимает,
Что я ем, то не может есть птенец».
А трапеза её весьма богата —
Гадюки мелкие, опасные жуки,
И гусеницы, яркие, лохматые,
И ядовитые живые пауки.
Спасая лес и птиц от этих гадов,
Она лишилась счастья материнства,
И потому чужим подкладывает
Своих «в довесок» неродившихся детишек.
И помнит, кому жизнь птенцов вручила,
И охраняет гнёзда воспитателей,
Её боятся, птицу молчаливую,
Окрасом хищным она схожа с ястребом.
А птички малые – зарянки, горихвостки,
Сбивая крылья в кровь, летают, кормят
Большого кукушонка-переростка
И падают в ночи́, без сил, в свои гнездовья.
Заботятся, и ставят на крыло,
Кукушка же их в стаю собирает
И в Африку ведёт, где сытно и тепло.
Ну и в пути, конечно, защищает.
Все кукушата возвращаются весной
В свои леса, где выросли, окрепли,
И к тем же птицам, в те же гнёзда,
Несут, несут своё потомство.
Живут опять неподалёку, охраняют,
Тихонько плачут по ночам о своём горе,
А потом снова в стаю собирают,
И тянут потихонечку до моря.
А что ж отец – кукуш?
Он знай себе кукует,
(Кукушка не умеет куковать),
А он зовёт, зовёт,
Года считает,
И нам и ей
Всё обещает…
Артист лесной,
Уговорил и исчезает,
Как и любой залётный
Гастролёр.
По осени приметила кукушку,
Все улетели, а она осталась,
Прячась в листве, держась за ветку,
Представьте – грела кукушонка, сеголетку.
Крыло, наверно, повредил,
Летать пытался,
На землю падал, не сдавался.
Я ежедневно и упрямо
На дерево беднягу возвращала,
Она вокруг обеспокоенно летала
И клёкот еле слышный издавала,
Она ждала, когда получится летать.
И дождалась, и подняла,
И полетели. Вдвоём.
Так может только мать.
Есть люди, как люди,
Есть люди, как звери,
Есть люди, как чудо,
Есть люди – отребье.
Есть люди – акулы,
Ужасно опасные,
Есть люди, как мулы,
Трудяжки безгласные.
Есть – сурикаты,
Смешные, милые,
Есть, как мышата,
Серенькие, пугливые.
Есть – рыжие лисы,
Хитрые, красивые,
Есть коты и кисы,
Домашние и дикие.
Есть, как дельфины,
Умные, классные,
Есть о-о-о-очень высокие,
Как жирафы африканские.
А ты вот зайчик.
Есть русак, беляк,
Толай, песчаник,
Аляскинский сибиряк.
Кролик тоже к ним очень близок,
Есть плейбоевский логотип,
Сексуальный, эскизный…
Ты каким хочешь быть?
Правильно!
Из тысячи вариантов,
Ты – солнечный зайчик.
Весёлый, радостный,
Нелиняющий, неунывающий,
Всегда ярко сверкающий,
Лучистый,
Свидание назначающий,
Только без солнышка
Пропадающий.
Посему, желаю тебе
Только солнечных дней
В году,
С нетерпением
В гости жду,
И ещё,
Найти своё зеркальце,
В нём отражаться
И прыгать от радости,
Как и полагается
Солнечному зайчику.
Советская очередь бесконечная,
Уходящая порой за горизонт,
Обусловленная дефицитом вечным
От колготок до обычных макарон.
Занимали спозаранку, с но́чи,
Слух прошёл, что что-то привезли,
То, что будет, было нужно очень,
И все ждали, и готовили рубли.
Так стояли мы за молоком и хлебом,
(Сапоги, духи, букет цветов),
И за всем, что называлось ширпотребом,
Все стояли – Рабинович и Петров.
Это была очередь за счастьем,
И была та очередь – живая,
С рукописным номерочком на запястье,
И с надеждой, что уйдёшь ты не пустая.
А сейчас есть всё, и даже больше,
Можно даже заказать, и привезут!
Отчего же столько недовольных?
Видно деньги проживают. Не живут.
Я хочу в Союз, в тот, в разномастный,
Где людей лечили за бесплатно,
Где бесплатно нас учили первоклассно,
А не тестово-бездумной профанации.
И где пенсия – это заслуженный отдых,
А не нынешний период доживания,
Где мороженое вкусное, по ГОСТу,
Где мечтали дети стать космонавтами.
Я хочу туда, где были очереди,
Я хочу в ту очередь —
За счастьем.
Сумерки,
Душно,
Пари́т,
Земля устало
Вздыхает,
Небо темнеет,
Тучи сбирает,
Громом далёким
Грозит
И молнии-стрелы
Вонзает
Во всё, что встаёт
На пути.
Небо готово.
Земля ожидает.
И – всё равно́
Внезапно
Полчища струй
Сильно и страшно
В несчастную землю
Врезаются.
Разгневалось небо,
Смывает
Безжалостно
Потоком воды
Оголтелой
Всю грязь,
Что копили
Засранцы-жильцы
Планеты,
Единственной
Обитаемой.
Возможно,
Не без удовольствия,
Небо и нас бы,
Туда же,
В поток грязевой,
Но мы приспособились,
Держимся крепко —
Ногами, руками
И пятою точкой,
И гадим в колодец,
Не только плюём.
Вот бы нам,
Людям,
Под эти вот струи,
И души отмыть
Добела,
Мы очень погрязли
В бездушье,
Во власти,
В деньгах
И… в бессчётных
Грехах.
Себя бы спасли
И землю родную.
Давайте же,
Люди!
Выходим
Под струи,
Пусть смоет
С нас небо
Дерьмо
Золотое.
И был Гомер,
Давид, Петрарка,
И был Шекспир,
И был Тассо,
А наш другой,
Он лучше,
Лучший!
Скажу вам больше —
Наше всё!
Был утончён,
Насмешлив, честен,
Избалованный с детства
Лестью,
Талант без меры,
Через край,
Скажи —
Кто превзошёл
Его в поэзии?
Он был азартным
Игроком,
Мог проиграться
В ноль, до нитки,
Жил каждый день —
Неистово, открыто,
Жил без оглядки —
Даже слишком.
Был щедр
И дружбой дорожил,
Был дамами
