Обласкан,
Нелюбим был
Властью,
За вольнодумство
И характер
Неподвластный.
Всё это внешне,
А внутри, в душе,
У него были
Сказки,
Татьяна, Ленский,
Медный всадник,
И дети,
И, конечно, Натали.
Ушёл, как полагается
Поэту,
Дантесу не простив
Хулы,
Не дописав главы,
Не накопив
Каменьев самоцветных,
Ушёл, как жил —
В единый миг.
И вот теперь,
Гуляя ночью белой,
По саду Летнему
И вдоль Невы,
Он слышит,
Как цитируют Онегина,
Он знает, что любим
И не забыт.
Ах, Пушкин,
Александр Сергеевич,
Вы – лучший!
Вы такой – один!
Вот и повесила я
На гвоздик
Маленький ошейник
К другому – большому.
Две собаки ушли,
Каждая в своё время —
Большая давно,
В две тысячи пятом,
Зимой морозной,
А мелкий вчера,
Вечером поздним,
Оставив в душе
Пропасть,
Которую нечем
Заполнить.
Они дарили
Любовь и счастье,
Доброту и верность
Неимоверную,
Они делали жизнь
Красочной,
Прогулочной и
Категорически радостной.
Буду горевать
Об ушедших вечно,
И даже в той
Потусторонней
Бесконечности
Незаменимые есть,
Это те,
Кого заменить некем,
Это ушедшие
Твои человеки
И твои звери,
Вошедшие в твою жизнь
И оставшиеся в ней
Навеки.
Муз ушёл, не попрощавшись,
Хлопнув дверью стеклянной,
Оставив одну, в полном отчаянии,
Собирающую осколки руками.
Чем прогневала, чем обидела?
То ли холодом, то ли зноем,
Мне казалось, что я сильная —
С бурей справлюсь одна спокойно.
Ошибалась! Без вдохновения,
Без капризного Феба-Муза,
Без насмешек его, без презрения
Это не поэзия – это проза.
Прилетай, возвращайся, солнечный,
Муз любимый, голова седая,
Столько лет ты со мной рука об руку,
Не бросай теперь, не бросай!
Моросит, моросит, моросит…
А душа, как губка впитывает,
Душа – не твёрдый гранит,
Она субстанция невидимая,
Отчего же и что там болит?
Разрывает тело, не даёт уснуть,
Все думы смешивая в коктейль,
И ты в полусне: «Забудь, забудь»,
А душа всё прядёт кудель,
Обвивая нитями грудь.
И тонкую нить льняную
Вздохом не разорвать,
И тьму сумеречную, ночную
Из души никак не прогнать.
Давно-долго с болью кочую.
Моросит, моросит, моросит,
Украшая каплями паутину,
И она на солнце красиво блестит,
Дорисовывая жизни картину,
А ночью то, чего как бы и нет,
Нестерпимо-бессонно болит.
Тонким пером нарисован
Краешек бледной луны
На светлом ещё небосклоне,
На фоне закатной зари.
Узенький вход в зазеркалье,
На ту сто́рону небосвода,
Манящий, печальный,
Провиденциа́льного перехода.
Небо неспешно темнеет,
Включает звёзды умело,
И пепельный свет, излучаемый Фебом,
Волнует душу, тревожит тело.
Всё стихло, земля опустела,
Ночь обняла тьмою немою,
И с неба неслышно, несмело,
Летит свет звезды погасшей,
А лунный серп собирает жатву…
Дураку закон не писан,
Если писан, то не читан,
Если читан, то не понят,
Если понят, то не так.
Кто же на Руси дурак?
Жил себе в селе Емеля,
Был ленив, ума не на́жил,
Маменька кормила кашей,
Он же по́ воду ходил,
Да и то, не от нужды —
Новой шапкой похвалиться
И проветрить сапоги.
Зачерпнул – в ведёрке щука!
«Отпусти, проси, что хошь».
«Что просить? Нужды не знаем,
Папа в думе заседает,
Мама – бизнесмен крутой,
Брат за мо́рем проживает,
Сам – красивый, молодой.
Хотя нет! Хочу в столицу!
Быть царём, и царь-девицу,
И всё царство, и коня,
И чтоб славили меня!»
«Воля ваша, Емельян,
Будет всё, как пожелаешь,
Вот те печка, вот кафтан».
А народ в селе дивится:
«Глянь, дурак, а как везёт!
Всем селом на речку ходим —
Нам всё пусто, им – приплод,
А ему, ну надо! Сразу!
Без сети! В ведро! Сама!
Чудо-чудное, кума».
Был ещё Иван-дурак,
Сторожил отцово поле,
Ох! Бескрайнее раздолье,
Председателем был папа,
Мама же учёт вела,
Чтоб земля не пропадала,
Поле взял. Чего ж не взять?
Ну не суть, сидит Иван,
Глядь, скакун арабской масти,
Он его за гриву хвать
И давай его гонять.
Откупился конь-красавец —
Подарил ему конька,
Золотого горбунька.
Был Иван совсем дурак —
Был не чёсан и не мыт,
Вдруг – богат, одет во фрак…
Вот коньку за то спасибо,
Отвёз Ваню в стольный град,
Ко двору его пристроил —
Иван княжит, Иван рад.
Много было дураков,
И до веку, и потом,
Все в столицу перебрались,
Кто на печке, кто пешком…
Кто-то ж должен нами править,
Без управы нам никак!
«Он хоть свой, он – не варяг».
Ну а чудо в помощь им —
Щуки, Сивки, Горбунки
И волшебные клубки.
Они точно знают путь,
Куда надо приведуть,
Сказки на ночь нам расскажут,
Мёдом нам усы намажут,
Всё подробно объяснят,
Про простых, и про царят,
Ничего не утаят.
Дуракам закон не писан.
Дураками он написан.
Ну а с умного что взять?
«Прочитать и исполнять!»
Сезария Эвора – звучит минорно, напевно,
Сезария Эвора – кабовердианка незабвенная,
Певшая грудным низким голосом
На родном непереводимом креольском,
Певшая в маленьких портовых тавернах
И огромных залах лицемерных,
Певшая о простом и сложном,
Неброско одетая, слегка неуклюжая,
С душой, бескрайний океан вместившая,
Самозабвенно свой остров каменистый любившая.
Совсем не пафосная, совсем не звёздная
Босоногая дива, совсем не серьёзная,
Ты просто пела – безучастно, неспешно,
Не всегда точно, почти небрежно,
Но все замирали, вслушиваясь
В оттенки таланта волшебного.
