Два лика Рильке полностью

И этот новый процесс познания сопровождается таким же непосредственным сопереживанием, как это случалось во времена нашего личного с ним общения; оно приходит отнюдь не из преднамеренного ментального напряжения, жаждущего утешения или чествования. Даже не будучи перебиваемо сталкивающимися меж собой причинами прежних переживаний или впечатлений, это страстное в-себя-приятие, эта прежде абсолютно невозможная встреча происходит в процессе вслушивания в весть, исходящую от умолкнувшего:

Так всё и происходило со мною на переходе от 1926 к 1927-му году, который Райнер Мария Рильке в письме со смертного ложа назвал «задувающе-угрожающим». Сколь малым стало вдруг ошеломительное различие между продолжением жизни и смертью. Со всей очевидностью стало вдруг ясно, что полнота общения всецело заключена в силе нашего порыва: ибо все они, и любимейшие всего более, есть для нас символы и образы тех самых ранних любовных устремленностей, посредством которых мы учились любить, быть может, даже прежде, чем эти люди жили сами: так восточные конфигурации облаков озаряются солнечным закатом западного небосвода. При жизни мы очень мало знаем о том, чем связаны с максимально светящимся – с тем, кто не может перестать лучиться. Существует то возлюбленное, что пребывает покоящимся в гробу, вероятно, наипечальнейше оплаканное за свое бытие-в-смерти; но существует и другое, то, что всему могущему случиться с нами откликается в качестве живого, в беседе с глазу на глаз, словно бы оно само становилось от этого непрерывно обновляющейся реальностью, ибо эта реальность соприкасается с тем, что нас вечно единит с жизнью и смертью.

Если посмотреть, что именно из сочиненного Рене Мария Рильке уже существовало около середины девяностых годов – а это «Жертвы ларам», «Венчаный снами», стихи из им же редактированных выпусков «Придорожных стражей» и, наконец, несколько новелл, которые не сохранились, – то невозможно избавиться от ощущения, что изначально существовала связь между поэтом и смертью. Кажется, что лишь близость вещей к смерти, их вхождение в нежное, преходящее, тленное, делает их исполненными поэзии. Умирая, они выдыхают красоту как свою причастность к вечности; и соответственно этому мелодия, которая идет от них к нам, – тиха, сверхмерно нежна, временами почти непостижимо напевна, иногда, впрочем, гранича с сентиментальностью. Дисбаланс находится где-то совсем рядом, и поэзия Рильке то и дело сбивается на ложную романтику; ибо кто так пел, тот уже очень рано, с самого истока полагал, что указует на тленное не смерть, но жизнь; поэзия была для него той действительностью, в которой оба эти начала едины; и лишь поскольку примитивно-здоровые вещи отклоняют требование иметь какие-либо дела со смертью, постольку он общается с теми, кому уже нечто об этом известно, в обществе которых он мог бы уже двигаться вдоль той границы, где бедные, недостаточные слова о «смерти» и «жизни» могли бы взаимозаменять друг друга. Однако у этого поэта, рожденного всецело для воспевания жизни, не было никогда тщеславного желания поэтически льстить смерти, он не желал ничего иного, кроме как однажды дать сказаться также и всему самому грубому и отрезанному от всякой нежности – из того, что являла ему действительность. Поэзия должна была стать не чем иным, как переживанием действительности в нем самом, переживанием, вдвинутым в слова, которые потом смогли бы прозвучать заклинаниями, – бытием, а не звуком. Ибо, как бы это ни звучало парадоксально, хочу с самого начала заявить о том, что кое в чем этот поэт сверхнежного был крепок и устойчиво-силен. Кое в чем ему уже с самых ранних пор было свойственно короткими мазками изобразить то, что, говоря библейским языком, является небесным царством силы тех, кто не только это царство ожидает, но уже и овладел им в себе, кто, зная лишь о «едином на потребу», остается несгибаем и непоколебим, для кого поэтому жизнь и смерть не распадаются надвое. Это с трудом поддающееся описанию, пожалуй, можно бы сказать – неразложимое нечто, независимое от предполагаемого постепенного развития, однако вполне ощутимо присутствующее и очевидно «наличное» в нем, было невыразимо очаровательно в пору его юношества.