Будто от какого-то невидимого электрического тока, в темноте вспыхнули два огненных шарика.
Неизвестное существо глядело на меня в упор, как и я на него. Нас разделял костёр. Когда ленивый огонёк костра вспыхнул в последний раз, пламя отразилось в двух уставленных на меня зрачках.
Вскоре глаза исчезли. Я схватил тлевшую головню и, раздув её, кинулся к животному. Я верно определил его местонахождение, ибо чуть-чуть не споткнулся о него. Животное двигалось так медленно, что я настиг его всё в том же промежутке между костром и местом, где я сидел.
Его движения и ухватки не оставляли ни малейшего сомнения в том, что это был медвежонок. При свете моего факела я увидел, что животное было чёрно, но скудное освещение не давало мне возможности установить, где его голова и где хвост.
Я был убеждён, что моим гостем был никто иной, как маленький неуклюжий, медвежонок.
Я хотел поймать его живым.
Маленькое существо неожиданно свернуло в сторону и едва не ускользнуло от меня. Я швырнул в него головню и заставил его вернуться к костру. В буквальном смысле оно находилось между двух огней.
Ударившись о землю, моя головешка погасла. В эту минуту животное устремилось прямо на меня. Ещё раз оно попыталось ускользнуть, пройдя пред моим носом. Но я преградил ему дорогу, остановив его ступнями своих ног.
Я, как ужаленный, отскочил. Медвежонок оказался ежом. Мне пришлось долго трудиться, вытаскивая его иглы, вонзившиеся мне в ноги. Голенища из коры могли защитить мои ноги от кустарников и колючек, но не от игл ежа.
Третья неделя моей жизни в лесах подходила к концу. Я был совершенно здоров. Пищи у меня было вдоволь. Медвежья шкура охраняла меня от холода.
Но душевно я очень страдал.
Я был страшно одинок.
С тех пор, как я вернулся в цивилизацию, сотни людей говорили мне с искренним сочувствием в голосе:
— Как много вы должны были выстрадать за это время!
Все они имели в виду физические страдания.
Они ставили себя на мое место и воображали себя голодными, холодными, затерянными в густом и тёмном лесу. Сравнивая преувеличенно тяжёлые условия жизни в лесах с комфортом цивилизаций, они рисовали себе самые страшные картины.
Но они ошибались.
Я не испытывал никаких серьёзных физических недугов и лишений. Я страдал только нравственно, а эти страдания были во сто раз тяжелее физических.
Готовясь к своему опыту, я совершенно упустил из виду психологическую сторону вопроса. Я стремился вырваться из сумбура современной городской жизни и полагал, что в одиночестве я буду иметь возможность спокойно обдумать волновавшие меня проблемы. Тоски одиночества я не предчувствовал. В былые годы мне часто случалось оставаться в лесах одному, но ненадолго; моё уединение случайно нарушал какой-нибудь охотник, с которым я коротал свои дни, пока судьба не посылала мне кого-нибудь ещё.
Но здесь, в лесах, дни проходили за днями, не радуя меня ни единым звуком человеческого голоса. К тому же предо мной была перспектива долгих недель без общения с людьми.
Полная изолированность начинала сказываться на моих нервах. Мой удел был труднее удела первобытного человека. Мало того, что он был окружён людьми своего рода и племени, — он не имел никакого представления об иной жизни, никаких воспоминаний о лучших временах. Это сравнение не выходило у меня из головы.
Единственное, о чём я задумывался пред своим уходом в леса, был вопрос: перенесу ли я холод, обнажив своё тело? В действительности эта сторона вопроса была просто ничто в сравнении с муками одиночества.
Каждый вечер, с наступлением сумерек, меня начинали томить неотвязные воспоминания. Я всячески гнал их от себя прочь, стараясь занять свой ум чем-нибудь посторонним: я рисовал углём на берёзовой коре или брался за какую-нибудь другую работу. Но сердце моё не лежало к этому. Знакомые лица мелькали предо мной в дрожащем свете костра. Погружаясь в тревожную дремоту, я видел те же лица во сне.
Часто под влиянием таких переживаний я давал себе слово с рассветом покинуть лес.
Меня останавливала следующая мысль: «Tbi взялся за дело, которого никто до тебя не делал!». Как школьник, получивший за свой урок высший балл, я нуждался, чтобы кто-нибудь посторонний похвалил меня за моё дело и тем поощрил мои старания.
Это откровенное признание, и я надеюсь, что читатель поймёт меня.
Когда я сделал свой лук из грубого и толстого обломка дерева, который я подверг длительному процессу обжигания, а затем обтесал острым камнем, — я чувствовал настоятельную потребность показать кому-нибудь моё оружие и рассказать, как я сделал его с помощью огня и простого камня.
Я старался отрезвить себя тем простым соображением, что всякий человек, с головой на плечах, мог бы добиться того же, что и я.
В действительности, поддерживать своё существование в лесах мне было совсем не трудно. Всё необходимое для жизни имелось в лесу в изобилии; надо было только уметь пользоваться им, а это умение у меня было.