Очутившись за деревьями, я поглядел сквозь ветви и увидел, что человек пошёл налево и вскоре скрылся.
Больше я его не видел до той самой поры, когда я, наконец, вернулся к людям. Он оказался гидом. При второй нашей встрече он сообщил мне о впечатлении, которое я произвёл на него в лесу. Я показался ему подлинным дикарем с моей бронзовой кожей и дико спутанной бородой.
Случайная встреча с человеком ещё сильней растравила мои душевные раны.
Я нашёл в лесу пищу, огонь, кров, — но только не душевное спокойствие и удовлетворение.
С тех пор, как я убил медведя и раздобыл его шкуру, я никак не мог отделаться от мысли, что стражники, охраняющие законы об охоте, узнали о моём преступлении и преследуют меня. Я питал к этим охранителям закона далеко недружелюбные чувства. Но об этом я расскажу в другой главе. Пока же ограничусь рассказом о моих переживаниях.
После встречи с человеком у ручья я поспешил к своему шалашу и начал готовиться к уходу из этих мест. Я уложил в сумку все свои вещи и провизию: сушёные ягоды, копчёную рыбу и большой запас вяленого и копчёного мяса — я завернул всё это в медвежью шкуру и пошёл по тропинке, протоптанной животными.
Опасаясь, как бы встреченный мной человек не объявил о моём существовании всем людям в окрестности, я оставил записку в ветвях дерева у шалаша. Я извещал непрошенных посетителей, что навсегда покидаю эти места.
Опустив голову, я шёл вперёд и вперёд на протяжении многих миль. Не помню в точности, где я ночевал в эту ночь. Знаю только, что я спал, прислонившись спиной к стволу дерева.
На следующий день я построил шалаш на Северо-Западном склоне Медвежьей Горы. Этот шалаш был моей главной квартирой в течение известного периода.
Внутренняя борьба с самим собой, пережитая мной в лесах, оказалась далеко не бесплодной. Она дала новое направление моим мыслям. Я стал задумываться о драгоценном свойстве человеческого сердца — симпатии. Я думал о любви и сочувствии, в которых так нуждается городская беднота. Особенную жалость вызывали во мне необеспеченные семьи, принадлежащие к средним классам. Ко всем невзгодам и превратностям судьбы у них ещё присоединяются воспоминания о лучшем прошлом — в роде тех воспоминаний, которые отравляли мою жизнь в лесах.
Мне лично недоставало для полного счастья только одного — товарища, спутника! В роскоши и комфорте я ничуть не нуждался. Людское общество, вот — величайший комфорт!
Я испытывал муки духовного голода.
Я начал скитаться по необъятным пространствам, покидая свой шалаш на целые сутки. В дождливые ночи я забирался в какую-нибудь густую чащу. В ясную погоду спал где-нибудь под деревом.
В своих скитаниях я набрёл на два трупа ланей, убитых, по всей вероятности, дикой кошкой. В обоих случаях их кожа была до того растерзана, что я не мог ею воспользоваться.
Немного позже я нашёл третий ещё не успевший остыть труп лани. Очевидно, кошка умертвила её незадолго до моего прихода и, вероятно, скрывалась где-нибудь по близости в чаще.
Это была неожиданная находка! Лань была не велика, но кожа её была отлична; я мог использовать каждый клочок её.
Кошка не показывалась. Я начал искать по близости какой-нибудь острый камень, и скоро нашёл его. Шкура лани сдирается гораздо легче, чем шкура медведя. Прорезать её нетрудно, и она очень легко сдирается.
Покончив с работой и запасшись мясом, я отправился на поиски ночлега. Близость ночи теперь положительно страшила меня. С ней вместе являлись ко мне образы далекого, покинутого мира.
Я заночевал на этот раз под ветвями огромной сосны, поваленной бурей.
У меня была ещё одна шкура и запас мяса. Я решил не торопиться с возвращением в мир. Приняв это решение, я крепко заснул.
Я всегда чувствовал глубокую симпатию к диким животным. Непрерывное общение с ними в течение двух месяцев моей лесной жизни ещё больше укрепили во мне любовь к ним.
В сущности, я стал одним из них. Они были моими соседями, друзьями, моим единственным обществом. Их близость значила для меня так много — особенно в минуты отчаянья. Я даже беседовал с ними, и они отвечали мне на своём собственном языке.
Если бы я прожил в лесу полгода, я успел бы познакомиться и подружиться со всеми дикими обитателями данной местности.
Человек может многому научиться у животных. Они не знают, что такое недовольство жизнью. Их удел — совершенная свобода, не стеснённая никакими законами и ограничениями. Делают они, что хотят; движутся, когда и куда пожелают.
Моя личная неудовлетворенность была только результатом «культурной» жизни. Люди — ни что иное, как разновидность животного мира, которой дано наименование людей. Вежливое название — вот и всё. В основе своей они ничем не отличаются от животных, которые бродят по лесам.
Живя в лесу, я почувствовал всё своё родство с миром животных. Я научился любить и понимать их.