Индеец мог поклясться в том, что несчастный медведь, желая отделаться от своего мучителя, взобрался на дерево. Карабкаясь, он тащил за собой капкан и десятифутовое бревно. Сломанные на верху ветви показывали, что трёхногий мучитель последовала за своей жертвой до самой верхушки дерева, где на расстоянии целых тридцати футов от земли произошла страшная битва. В результате оба медведя грохнулись на землю. Там снова завязался бой, в котором меньший из медведей, волочивший бревно, был в конце концов убит.
После битвы трехногий медведь содрал со своего врага шкуру и на половину сожрал его труп.
Самое замечательное во всей этой истории было то, что пленённый медведь, который сам по себе весил немного больше семидесяти пяти фунтов, протащил тяжёлое бревно, с врезавшимся в его ногу капканом, далеко по лесу, а затем вверх по стволу дерева.
Рассказав о жадности медведя, я хочу остановиться на одном из своих собственных наблюдений над лесными обитателями.
Речь идет о канадской сойке (Лось-птица).
В период моего лесного одиночества эти птицы сильно надоедали мне. Появились они вскоре после того, как я убил медведя. Парочка их прилетела к моему шалашу и стала осыпать меня бранью с ветвей ближайшего дерева. Я не мог положить перед собой куска мяса, без того, чтобы они не ринулись вниз и не сцапали его. Если бы я не был на стороже, они бы вырывали пищу из моих рук.
Затем прилетело ещё две, ещё и ещё.
И скоро десять птиц напряжённо следили за моими движениями. Сначала я давал им объедки и крошки, остававшиеся от моей еды, но потом перестал это делать, ибо иначе они замучили бы меня до смерти. Я с трудом отделался от них.
Дни быстро проходили. Не опасаясь больше людского нашествия, я вернулся в область Потерянного Пруда. Со времени моего ухода оттуда я жил где попало, в лесу, ночуя под открытым небом или в примитивных шалашах, построенных наскоро. Мои наколенники из кедровой коры давно износились. Днём я скитался совершенно голый. Мне не нужно было в это время никакой обуви, так как кожа на моих ногах стала едва ли не жестче и грубее воловьей.
Вернувшись к моему старому шалашу, я убедился, что запасы пищи в нём крайне скудны. Я принуждён был снова отправиться на добычу.
Я поймал несколько форелей, загнав их из ручья в мой искусственный пруд. Сентябрь подходил к концу, но медведи ещё не успели съесть все ягоды на пожарищах. Ягод ещё было довольно много. Скоро у меня опять был достаточный запас пищи, и мне не грозил голод.
У меня было желание осуществить какое-нибудь поистине великое предприятие до конца своего срока. Таким грандиозным предприятием казалась мне картина в красках, написанная в лесной глуши. Каким образом я осуществил этот замысел, я расскажу в одной из следующих глав.
Новая идея глубоко захватила меня. Я начал изобретать всевозможные способы изготовления красок, кистей и даже бумаги из материалов, которые были в моём распоряжении в лесу.
В своём энтузиазме я совершенно забывал о еде. Образы далёкого мира стали меньше тревожить меня, так как все мои мысли были поглощены новой затеей.
В конце концов я заметил, что перестал следить за собой.
Я вернулся к заботам о борьбе за существование и предоставил событиям идти своим чередом. Изредка я писал послания друзьям или рисовал обугленными палочками на клочках бересты.
По меньшей мере раз в неделю — независимо от того, где я находился — я совершал прогулки к своему «почтовому ящику». Однажды я снёс туда пару туфель, сплетённых из коры кедра. Меня интересовало, что скажут о них люди.
Утром я редко знал, где буду к вечеру. В одну из ночей я оказывался у Большого Спенсера, в другую — на склоне Медвежьей Горы, где у меня был прекрасный шалаш; изредка я возвращался к своему шалашу у Потерянного Пруда.
Вынужденный голодом, я застрелил двух белок из лука.
Я зажарил мясо, и оно показалось мне вкусным и сытным.
Часто мне попадались кролики, но я не делал никакой попытки подстрелить их или поймать в западню. Я не нуждался в них. Но необходимость заставила меня подстрелить нескольких куропаток. Стрела пронизывала птицу насквозь.
В лесу начался листопад. Яркие жёлтые и красные пятна среди листвы нарушали унылую монотонность чёрного и зелёного цвета. Легкий мороз вносил в воздух живительную струю. Кожа моя до того огрубела и свыклась с переменами погоды, что я совсем не чувствовал холода. По ночам я укрывался шкурой медведя.
Однажды, бродя по лесной тропинке, я наткнулся на рог оленя, очевидно сброшенный много лет тому назад. Его форма вызвала в моем мозгу представление о ноже. Я распилил рог вдоль на две равные части посредством острого камня. Затем я взял одну из этих частей, и, тщательно отточив о камни, получил лезвие ножа.
Рукоять я смастерил следующим образом. Отодрав несколько тонких полосок нижнего слоя бересты, я сплёл из них довольно прочную верёвку, которою обвил вокруг одного из концов моего ножа.
Нож из рога оказался на практике вполне пригодной и полезной вещью; он легко резал мясо; позже, когда я принялся за изготовление одежды, мой нож сослужил мне прекрасную службу.