Дело происходило в конце января; снег глубиною от шести до восьми футов покрывал землю. В упомянутое утро шёл снег, но сравнительно легкий, и в воздухе было необычно тепло. Когда мы проехали миль двадцать, снег сменился дождём. Лошадь стала вязнуть. Она и шагу не могла ступить без того, чтобы не погрузиться в мокрый снег. Двигаясь крайне медленно, мы ухитрились проехать ещё пять миль. Дорога становилась всё хуже. Лошадь ещё кое-как могла двигаться по тропинке, для пешеходов. Вскоре мы въехали в ложбину, где над нашими головами свешивались выступы скал. Налево была река, которая после недавнего снега и дождя затопила берег и подмывала глубокие снега. Лёд всюду растрескался на многочисленные глыбы и льдины, готовые двинуться в любую минуту.
Я остановил лошадь, чтобы дать ей хоть немного отдохнуть. Время быстро летело: было уже около четырёх часов дня.
Продолжение дороги казалось нам не хуже, чем начало её; мы и не подозревали, что под верхним слоем снега была вода. Мы двинулись вперёд, и там, где наша дорога, понижаясь, подходила к самой реке, верхний слой снега не выдержал, и лошадь вместе с санями провалилась в воду.
Вода доходила нам до пояса и была чертовски холодна. Вокруг расстилались дикие места. Над нашими головами свисали со скал ледяные глыбы — от 75-ти до юо футов длины. Легко себе представить, что произошло бы, если бы одна из них случайно обрушилась на наши головы.
Я снял с себя меховую куртку, взвалил к себе на спину молодую девушку и стал карабкаться вместе с нею на скат.
Мы несколько раз скатились вниз прежде, чем достигли твёрдой почвы. Я разостлал полость, которую захватил из саней, на снегу и положил на неё молодую девушку. Оба мы промокли насквозь.
Дождь прекратился; начинало холодеть. Я взглянул на оставленную нами лошадь, и увидел, что она выбивается из сил, стремясь выбраться на твёрдую почву. Я заметил, что она не подвигалась в своей цели ни на дюйм. Я спустился по склону и, перерезав упряжь, попытался провести её по топкому снегу. Чем больше я старался, тем глубже лошадь увязала. Порой она боролась до изнеможения, и затем останавливалась, чтобы передохнуть. В этой борьбе были сломаны наши сани.
Ноги уже окоченели у меня, а я всё ещё метался вверх и вниз, желая помочь лошади.
Стало темно, и вскоре показалась луна. Подул ветер. Вода, которая успела залить снег в том месте, где я возился с лошадью, стала затягиваться тонким ледком.
Как бы нарочно для того, чтобы ухудшить наше и без того трудное положение, лёд на реке пришёл в движение. Мне приходилось ежеминутно отталкивать в сторону льдину за льдиной, чтобы они не сломали лошади ноги. Вода поднялась ещё выше. Много раз во время напора льда я должен был держать лошадь высоко под уздцы, чтобы она не упала. Неожиданно я услышал крик молодой девушки. Полуокоченевший от холода, я ринулся к ней. Заметив издали, что она находится в движении — и следовательно, ещё не замерзает, я поспешил вернуться к лошади.
Если бы лошадь могла пройти каких-нибудь двадцать футов, она была бы спасена. Я начал разгребать снег и лёд, расчищая ей дорогу, и работал до полной потери сил. Много раз я принуждён был виснуть на шее лошади, чтобы удержаться от падения.
Силясь сдвинуться с места, лошадь била меня подковами и царапала металлическими шипами, которые приделываются к подковам, чтобы не дать лошади скользить. Шрамы от этих страшных ссадин и царапин остались у меня по сей день. Я был весь в крови, и единственно, что я мог делать, это повисать на шее лошади и таким образом отдыхать от ударов.
Ещё раз я услышал крик девушки и направился к ней. Её положение было на этот раз серьёзнее. Она уже не могла стоять на ногах и вся окоченела. Я принялся тормошить и даже колотить её. Я тёр её ноги снегом, а затем снова выбивал на ней дробь. Порой она начинала кричать от боли. Попеременно растирая и колотя её, я не давал ей замёрзнуть.
В конце концов, я положил её на полость и стал обдумывать, что нам делать. Ближайшее жилище находилось в четырёх милях. Я знал, что мог бы добраться до него сам, но к тому времени, когда я успел бы вернуться обратно, девушка могла быть мёртвой, а также и лошадь. Нести девушку я не мог. У меня бы не хватило сил даже на то, чтобы волочить её. Я стоял на месте, глядя то на девушку, то на лошадь, то на луну. У меня в кармане был револьвер, и я начал подумывать, не прекратить ли мне страдания лошади, а затем попытаться спасти себя и девушку. Но я рассудил, что единственным путём к спасению нас обоих могло быть только спасение лошади. Я снова отправился на помощь несчастной лошади.
К этому времени вокруг животного образовалась сплошная кора льда, и мне пришлось приложить значительные усилия для того, чтобы сломать её. Лошадь была обессилена, но продолжала бороться, и с моей помощью немного сдвинулась с места. Но моя помощь животному стоила мне последних сил. Я готов был отказаться от дальнейших попыток.
Чувствуя, что я не в состоянии пошевелить рукой и что мои ноги совсем окоченели, я повис на шее лошади и стал в отчаянье глядеть на луну.