– Расскажите, – как можно мягче сказала я. Как часто приходят люди, чтобы рассказать о своей проблеме или беде, а говорить не могут. Высказанное чужому человеку неожиданно оказывается другим. Или другим кажется.
– Он уезжал за границу… Ну, как многие… Покрутился там, пожил, родители ему деньги присылали, с его профессией ничего не заработаешь, он учитель географии, пытался что-то делать онлайн, какие-то консультации, подрабатывал грузчиком, сорвал спину, потратил деньги на лечение, а остаток – на переобучение… никакой работы не нашел… Ну, в общем вернулся. И я забеременела. А он другой. Не пойму, не знаю. Другой. Что-то изменилось. Как будто что-то между нами есть.
– Может быть, там кто-то у него был?
– Говорит, что нет. И не в этом даже дело. Не знаю. Я изменилась, или он изменился… Вроде все время переписывались… А вернулся – другой. Чужой. Зачем мне ребенок от него?
Я часто говорю с женщинами на эту тему. И каждый раз, практически всегда, внутренне сомневаюсь – имею ли я право что-то советовать. Как обычно, впрочем. Но в таких ситуациях особенно.
– У тебя может больше не быть детей.
– Мама тоже так говорит. Но некоторые делают аборты по двенадцать раз.
– Они сами тебе об этом рассказывали? И сколько у них после этого родилось детей?
Девушка затравленно посмотрела на меня.
– Как я могу рожать от человека, с которым вряд ли буду жить?
Если бы я родила от своего бывшего мужа, у меня бы сейчас был ребенок. И у него был бы отец, который жил бы в другом месте. И я постаралась бы сделать так, чтобы они дружили, по крайней мере, часто общались. Я не стала ей говорить этого, я сказала ей по-другому. Я никогда не ссылаюсь на себя, не считаю это правильным. Мой опыт – это мой опыт. Лгут учителя жизни, рассказывая о себе и предлагая другим повторить их путь. Нет. То, что хорошо русскому, немцу – смерть, это нам из глубины веков, посмеиваясь, передали наши предки, ни лиц, ни имен которых мы уже не помним.
– А что говорит мама?
– Мама ругается…
– Приходи с ней.
– Нет.
– Почему?
– Она… она не любит Сашу.
Интересно, а моя мама любила бы моего Сашу? Мама, которая не хочет со мной общаться, но которая послала мне Эварса. Я попробовала еще раз поговорить с ним о моей маме, но он сказал, что почти ее не знает, что ему посоветовали знакомые. Мне казалось, Мариша говорила, что Эварс мамин сосед, но, наверное, я что-то не то услышала. И я не стала выспрашивать Маришу. Почему-то мне не хочется копать, как будто я боюсь услышать что-то не то.
Я вернулась мыслями к своей посетительнице, отгоняя промчавшиеся тут же мысли обо мне самой.
– Ну и что. Она же любит тебя.
– Любит. Но у нее своя жизнь. Папа давно умер. Теперь у нее какой-то кабан, совершенно ей не подходящий. Но она как будто немного тронулась. Ничего не видит. Зато критикует Сашу. Он ей никогда не нравился. А когда он прошлой весной убежал, тут уж вообще началось. Ее кабан – из администрации, ничего особенного, какой-то зам на побегушках, такой весь… – девушка скривилась, – тупой охранитель. И мама, которая раньше всегда критиковала власть, вдруг резко стала вместе с ним молиться Богу и царю.
– В переносном смысле? – уточнила я. – Или они верующие?
– Да кто их поймет. Ходят в церковь, потом на шашлыки едут, он пьет, обжирается, она рядом стоит, млеет. Глоточками коньячок цедит. Не знаю.
Как она это сказала! «Глоточками коньячок…» Застарелая неприязнь? Ревность? Разошлись с матерью, когда повзрослела? Мать устала от нее, взрослой, глупой, неправильной? Она устала от матери, которая хочет быть молодой? Или все дело в «кабане»-охранителе?
– Мой тебе совет – не спеши.
– Не могу. У меня два с половиной месяца.
– Понятно.
Я посмотрела на часы. Началось время следующего приема, на которое никто, судя по всему, не был записан.
– Пойдем прогуляемся. Ты хорошо себя чувствуешь?
– Тошнит все время.
– Тем более. Пойдем подышим. Сегодня свежо, но солнечно.
Теоретически, если бы жизнь повернулась как-то иначе, у меня уже могла бы быть такая дочь, чуть младше (девушке на самом деле оказалось двадцать два года). Но не сложилось, и я одна. Мариша не в счет. Мариша – как будто часть меня, живущая отдельно. Так мне кажется иногда. И одновременно Мариша – сама по себе, так мне кажется с годами все чаще и чаще. Есть еще где-то мама, я часто с ней разговариваю, как будто она меня слышит. И я не хочу думать, что за причина, почему она с нами перестала общаться.
Пока не случились всякие события в нашей стране и не закрылись границы, я все собиралась поехать в Австралию и спросить ее напрямую. Год собиралась, два, пять, семь. Сначала совсем не было денег. Потом, когда Мариша вдруг вознеслась и стала региональным министром, что в нашей стране означает достаточно богатый человек, вопрос денег отпал. На такое я бы у Мариши взяла денег. Почему я не поехала, когда была возможность, деньги и границы были открыты? Это вопрос. То было время бурного романа с Сашей, и мы виделись почти каждый день. Потом начались страдания, я пыталась с ним расстаться, а он меня не отпускал – жизнь была наполнена этим.
