И, наконец, я ее нашла. Понятно, Мариша еще не была после зимы. Могила нашей мамы была, наверное, самой ухоженной на кладбище. Хороший небольшой памятник из светло-серого камня, невысокая черная ограда, крохотная лавочка внутри, на которой Мариша сидит два раза в год – весной, на Красную горку (думаю, как положено), и осенью – убирает сорняки и опавшую листву перед зимой. Сидит и рассказывает маме о себе, о своих бурных коротких увлечениях, обо мне, о том, как у меня всё никак не складывается в жизни. Наверное. Не знаю. Я, оказывается, совсем не знаю свою сестру.
Я провела рукой по маминому лицу на памятнике. Как странно… Как будто я уже когда-то это видела, как будто внутри меня есть картина этого памятника – и заснеженного, и засыпанного сухими кленовыми листьями. Разве здесь есть клены? Я обернулась. Ну да. Вот, совсем рядом. И желто-красные листья с него летят на мамину могилу в октябре и ноябре. Я здесь никогда не была. И… как будто была.
Наверное, мир гораздо сложнее, чем мы о нем думаем. Маришины мысли так или иначе попадали в мою голову, только я ничего не понимала. Мне когда-то снились странные похороны, лет десять назад, еще до знакомства с Сашей. Я так хорошо помню этот сон. Есть сны, которые реальнее настоящей жизни, и ты помнишь их всегда. Я не понимаю, кого хоронят, не могу подойти поближе, рядом крутится Мариша, она вся красная, всполошенная, растерянная – то ли сильно плакала недавно, то ли у нее жар, лихорадка. И вокруг какие-то люди, которых я не знаю. Когда я наконец пробираюсь поближе к гробу, там никого нет, там лежит наша с Маришей любимая кукла. И я понимаю, что это кукла, а больше никто не понимает. Все плачут, убиваются, некоторые женщины криком кричат.
Когда я болею с высокой температурой, я всегда вспоминаю этот сон. И очень боюсь, что он мне снова приснится, и я что-то пойму, что-то узнаю, чего мне знать не надо. Я всегда думала, что это как-то связано с тем, что ни у меня, ни у Мариши нет детей. Даже не знаю, почему. Но теперь понимаю – нет. Это связано совсем с другим – с тайной, с которой Мариша жила двадцать лет и которую ей пришлось открыть, потому что я собралась в Австралию, рассказать маме, как я три раза в жизни встречала своего мужчину и три раза обманывалась.
Рассказать, как я была счастлива с Эварсом, и как все это глупо и стыдно закончилось. Рассказать, что он – другой. Просто другой. Не хороший и не плохой. Он живет в другом мире, где действуют какие-то иные законы. А я думала, что мир один, и все живут по одинаковым законам, что самые главные законы одни и те же. Нет. Он даже не понимает, что произошло. Я не открываю больше его сообщения и не открою никогда, но я читаю их начало. Он задает вопросы, пишет, что ничего не понимает, хочет знать, почему я на него обиделась или рассердилась, ведь мы так хорошо проводили время, дружили, развлекались, разговаривали, и он думал, что он мой хороший друг. Друг! В его словаре тоже есть слово «дружба», но оно подразумевает что-то иное.
Он живет в другом мире, где близкие отношения сродни спорту или хорошей, вкусной еде. Это же удовольствие. Так какая разница, как получать удовольствие? Мы ходим вместе в ресторан, едим борщ, салат, пельмени, лапшу или пиццу с грибами. Мы вместе смотрим фильмы – хохочем или смахиваем слезу, слушаем музыку – Эварс, к примеру, знает и любит классику и хороших композиторов двадцатого века. Мы играем в мяч – в боулинг, пинг-понг, волейбол. Катаем или кидаем вместе круглые предметы и радуемся, дружим на тему этих круглых предметов – поймал ли ты его, попал ли в лунку, отбил ли. Мы играем в карты или шашки, мы вместе ходим по парку или по полю и радуемся красоте, простору, тишине, пению птиц. У нас одинаковые критерии прекрасного. Мы подходим близко друг к другу – так близко, что размывается граница тебя самого, сливаются тела и души – наверное, души тоже, не знаю. Но это не означает ровным счетом ничего.
Эварс – не единственный, кто так думает. И совершенно необязательно ехать в Австралию, чтобы познакомиться с таким человеком. Я не увидела, не поняла, я поверила, что это любовь. Почему? Так сказала мне моя душа. Такое говорили его глаза. И я не могла ошибаться – думала я. Ведь есть вещи, которые сыграть невозможно. И у него не прошла любовь. Просто для него это слово означает совсем другое. Или у него не было любви ко мне. Или он не способен любить. Я не знаю. Я могу оперировать только теми категориями, которые я знаю. Для того, чтобы понять Эварса, надо выучить другой язык. И начать на нем разговаривать. Для того, чтобы понять логику преступника, надо пропитаться этой его логикой. Логику сумасшедшего, логику иного мышления, иных кодов. Для того, чтобы помочь человеку с больной психикой, ты сам должен стать немного шизофреником. А иначе ты не увидишь, где обрывается обычная здоровая логическая нить в голове у больного человека, не поймешь, что он болен. Ты не найдешь преступника, не начав думать, как он.
