– Это разве подсказка? Там все выдающиеся… – раздалось из зала.
– История этой картины до сих пор остается тайной, – продолжала Децибеллочка, – так как никто не знает, что за муза позировала художнику…
– «Неизвестная»! Крамской! – закричал кто-то.
– Ну наконец-то! – Децибеллочка торжественно поклонилась, прижав руку к груди, и зал зашелся второй волной хохота: теперь, когда стало ясно, кого именно изображал Рой в пальто и шляпке, это было еще смешней.
Когда смех утих, Децибеллочка выдержала многозначительную паузу и объявила о последней, завершающей картине вечера. За кулисами долго шуршали и перешептывались. Наконец занавес разъехался.
Первым из-за отъезжающей простыни Маша увидела Митю – и обомлела. Разве он участвует еще в одном номере? Но почему она ничего не знала? С ровной, вытянутой спиной Митя сидел на скамейке, а у него на коленях, склонив ему голову на грудь, сидела Соня – двойняшка, дочка дяди Ильи. На Соне было что-то голубое, блестящее, а на голове – кружевная белая шапочка. Митя, одетый в чужую коричневую брезентовую куртку, которая была ему велика, бережно обнимал Соню и смотрел c опаской в сторону, будто охранял ее, и Соня была так красива в голубом, с распущенными длинными волосами.
На очередном нарисованном дядей Валей плакате, приставленном к скамейке, был изображен волк.
Эту картину Маша узнала сразу. Совсем недавно папа водил ее в Третьяковку, и строгая тетечка экскурсовод с указкой в руке вещала монотонным голосом про Ивана Царевича, и Елену Прекрасную, и Серого Волка, и дремучий лес, и про то, что перед вами, дети, находится самое сказочное произведение русского изобразительного искусства.
Маша хотела выкрикнуть название, но не смогла издать ни звука, да и дышать тоже стало тяжело. А потом картина Васнецова вдруг затуманилась и помутнела, словно Маша смотрела на нее через стекло, и по стеклу покатились капли дождя и упали ей на колени.
После концерта были танцы. Столы со скамейками сдвинули в угол, освободили в центре столовой место, вынесли большой бобинный магнитофон, включили что-то французское.
Маша сидела в дальнем углу, прислонившись к стене и устремив взгляд на две пары, которые подрагивали в такт музыке – маму с дядей Ильей и Митю с Соней. Чуть поодаль старшее поколение танцевало что-то старомодное, вроде вальса.
– А почему ты тут сидишь одна?
Маша вздрогнула. Это был дядя Юра. Его лицо все еще было перепачкано красной краской после совершенного им страшного убийства, но Машу это совсем не развеселило. Дядя Юра присел рядом. У его ног сразу же пристроился Рой и стал тыкаться в хозяина свой продолговатой рыжей мордой, требуя, чтобы его погладили, полюбили.
– Тебе понравился концерт?
Маша молча пожала плечами.
– Понимаю тебя, – вздохнул дядя Юра.
Некоторое время они просидели молча, а потом дядя Юра вдруг вскочил.
– Подожди, я сейчас. Рой, а ты оставайся тут.
Рой послушно уселся возле Маши и, будто почувствовав, что было у той на душе, принялся ласкаться и лизать коленки, и хвост его, закрученный в кольцо, ходил из стороны в сторону. Дядя Юра убежал куда-то и через минуту вернулся с блюдцем, на котором лежало два куска пирога.
– Смотри, что у меня есть, – он протянул блюдце Маше.
– Ой, а где вы это взяли? Все же съели.
– Я поклянчил у поваров, у них еще немного осталось.
– Спасибо, – вяло улыбнулась Маша.
Кто-то поменял кассету в магнитофоне, заиграла Пугачева, и пары слиплись в медленном танце. Мама, в модной длинной юбке, с янтарным браслетом на запястье, весело обнимала дядю Илью и щебетала ему что-то на ухо. Соня с Митей, уже переодетые в джинсы, танцевали молча. Соня обхватила Митину шею руками, положила ему голову на грудь и смотрела мечтательно куда-то вдаль, точь-в-точь как на картине Васнецова.
А Маша с дядей Юрой молча жевали пирог с черникой.
В тот день, когда все поссорились, утепляли на зиму окна. Мама стояла на подоконнике на кухне, а Ася с дедушкой подавали ей снизу поролон.
Ася тоже хотела бы забраться на подоконник и втискивать в щели тонкие ломтики поролона, но ей, конечно, не дали. Во-первых, от окон дуло, а то зачем бы мама полезла под потолок, а во-вторых, с подоконника можно было упасть, и дедушка, который после Асиного сотрясения мозга оберегал ее с еще большим пристрастием, не пускал.
Доделать кухню тем вечером не успели: вернулся с работы папа. Он пришел домой раньше обычного, и они с мамой что-то обсуждали в прихожей вполголоса, а как только увидели Асю, мама сразу замолчала и показала папе жестом: потом.
За ужином вспоминали вчерашний казус с грейпфрутами, которые мама с тетей Женей использовали вместо лимонов, а те дали горчинку, и торты вернули. Досадно, конечно, зато теперь к чаю был торт – вкусный, все могли сами убедиться, что никакой горчинки не было, ну разве что совсем маленькая, но она, наоборот, придавала торту интересный, новый оттенок. Все сошлись на том, что мама с тетей Женей просто избаловали этих кооперативщиков кондитерскими изысками.
