Однажды невероятными усилиями Митина команда все-таки вырвала победу, еле-еле, всего на двух очках – Борик принял мяч у сетки, Митя, подпрыгнув, загасил его, а Вероника Лазаревна не смогла принять. Митя, раскрасневшийся и потный, с растрепанными волосами, на радостях подбежал к бревнам, сгреб Машу в охапку и принялся кружить. «Машик! Мы выиграли! – кричал он. – Мы выиграли!» У Маши оборвалось дыхание, и она не знала, умереть ли ей от счастья или стыда, потому что в процессе кружения задралось платье и обнажились белые в цветочек трусы.
Кроме матчей, по вечерам проводились лекции. Отдыхающие рассказывали о своей работе, научных открытиях, интересных командировках. После ужина сдвигались скамейки, на дощатую стену вешалась белая простыня для диапроектора, и столовая превращалась в актовый зал.
В этом году лекции пользовались особенным успехом, потому что каждая оборачивалась чем-то неожиданным. Борики, которые все всегда делали вместе, читали одну на двоих лекцию про измерение глубины морского дна и рассказали, что обычно в рейсах, когда корабль заходил в иностранный порт, научных сотрудников отпускали гулять исключительно тройками, причем один из них назначался старшим и отвечал за товарищей по всей строгости. Этой же весной, вы не поверите, судно Борика зашло на несколько дней в Нью-Йорк, и его отпустили вдвоем – не с Ольгой, конечно, супругов никогда одновременно в заграничный рейс не пускали, а с другим коллегой – но все же! Археолог Евгений Семенович, эксперт по раскопкам курганов на юге России, объяснял, что историческая эпоха лучше всего датируется по металлическим наконечникам копий, а также намекнул, что сейчас в самых верхах идут разговоры о том, чтобы провести поиск останков одной очень известной семьи. Лекцию биохимика Каца, заявленную еще до заезда, пришлось заменить на Децибеллочкиных акмеистов, потому что Кац эмигрировал в Израиль.
Когда темнело, турбаза зажигалась кострами. Чаще всего собирались у дяди Юры. Приходили Борики, по-прежнему босые, но с гитарой, рассаживались вокруг костра, благо для таких вечеров дядя Юра уже много смен назад построил несколько деревянных скамеек. Он разливал по кружкам крепкий чай и угощал песочным печеньем из Стренчи – конечно же, с перетертой с сахаром черникой. Рой уютно возился у его ног.
Борики пели дуэтом – про виноградную косточку, про далекую Амазонку и Бричмуллу. Дядя Юра молчал, ритмично покачиваясь в такт музыке, и только посматривал на маму.
Митя тоже играл на гитаре – Гребенщикова и «Битлз». И вот тут, наконец-то, после целого дня ожидания и томления, и на Машину улицу приходил праздник, потому что папа уже год водил ее на курсы английского, и восьмилетняя Маша мало того что знала разговорные фразы, но и выучила наизусть слова многих битловских песен и подпевала Мите.
– Love was such an easy game to play, – тянул он, сидя по ту сторону костра, и в свете пламени его лицо было еще более красивым, чем обычно.
– Now I need a place to hide away, – Маша, утопая в специально для нее принесенном дядей Юрой шезлонге, вторила Мите – и голосом и душой. – Oh I believe in yesterday.
И все вокруг молчали, даже непоседа Рой лежал возле дяди Юры молча, не шелохнувшись, – слушали Машу и Митю, этих двоих, юношу и девочку на букву М, то ли потому что не знали слов, то ли потому – да, наверное, потому – что не хотели мешать, хотели дать им напеться, наговориться друг с другом всласть.
Однажды вечером, после такого длинного, насыщенного дня, лежа на раскладушке и тужась отогнать от себя очередной черничный куст и заснуть, Маша спросила:
– Мам, а тебе нравится дядя Юра?
Мама повернулась на раскладушке, задумалась.
– Не знаю. Может быть.
– А мне тоже кто-то нравится. Очень, – заговорщицки прошептала Маша.
– Знаю, – отозвалась мама. И хоть Маша не видела в темноте маминого лица, она почувствовала, что та улыбается.
Раз в смену отдыхающим полагалось дежурить в столовой – накрывать и убирать со стола, подметать пол, ну и конечно, звонить в гонг, приглашая всех к столу. Гонг, сделанный когда-то давно из куска рельса, висел у двери столовой, и эта торжественная миссия глашатая обычно доставалась детям дежурящей семьи.
Списки дежурных составляли в день заезда, когда мама с Машей еще никого не знали, даже дядю Юру с Митей, поэтому их записали туда, где еще было свободное место – с неким Волковым. Напротив его фамилии в книге дежурств стояла цифра три.
Маше уже страсть как не терпелось ударить в гонг, поэтому в день дежурства она встала рано, заранее предупредила Митю, что не пойдет с ним на речку, и постоянно подгоняла маму, которая никак не могла заставить себя вылезти из-под одеяла. В результате они опоздали почти на полчаса.
– А мы уж и не надеялись увидеть вас, милые дамы, – прогремел на всю столовую мужской голос и тут же залился смехом.
