Наташа покорилась, но ничего путного из этого все равно не вышло. Раиса Григорьевна постоянно рявкала на Наташу за корявый почерк, за неряшливые прописи, за белые манжеты, измазанные синими чернилами. А если выяснялось, что домашнее задание Наташа выполнила левой рукой, потому что наклон был другой и буквы выглядели подозрительно аккуратными, Раиса Григорьевна перечеркивала все красной ручкой и заставляла переделывать, а в дневник писала: «Халтурит».
Но левая рука все равно тянулась к ложке, вилке и карандашу, и Наташа не понимала, зачем чинят над ней эту расправу. Ведь она знает, как выполнить то, что от нее хотят – аккуратно, чисто и быстро, но левой, – однако этого ей делать не разрешали, заставляли делать то, что было противоестественно и некомфортно, а потом еще и ругали за плохой результат.
И единственным человеком, который не предъявлял Наташе претензий, не пытался ее переделать, и которому, по Наташиному мнению, она не усложняла жизнь, была Ася. И теперь Ася уезжала, оставляла ее.
С самого дня их знакомства в Наташе боролись два чувства по отношению к Асе – любовь и раздражение. Как благодарна Наташа была за дружбу и преданность, так же воротило от всей этой процедуры, когда Ася приглашала ее в гости и торжественно отсчитывала несколько жвачек, шоколадок или конфет на палочке, а Асин дедушка стоял рядом в своих подтяжках и качал одобрительно головой. А иногда он поднимал брови, смотрел выразительно на Асю, и та перекладывала из своей кучки в Наташину еще пару жвачек и шоколадок, и дедушка довольно улыбался.
И потом этот свитер. Уже почти год прошел с тех пор, как Наташа утащила того Асиного Микки Мауса, а он все не давал ей покоя. Сам свитер она не носила никуда после новогодней елки – боялась, что мама застукает и устроит разборки. «Как? Что? Да как можно было, украсть, обворовать – свою лучшую подругу?» – «Я не воровала, мам, она все равно этот свитер отдавала, – оправдывалась бы Наташа, – и до той девочки он бы не доехал, у Аси ни имени не было этой девочки, ни фамилии, ни адреса ее, только то, что без ног и что по телевизору показали». Но мама, конечно, и слушать бы ничего не стала, а схватила бы за руку и потащила упирающуюся Наташу домой к Асе просить прощения и возвращать свитер.
Несколько раз после школы Наташа запиралась в комнате, чтобы примерить Микки Мауса, но в зеркале, что висело над столом, можно было увидеть только свою голову, даже при Наташином росте. Однажды, улучив момент, когда мама была на работе, а Надежда Яковлевна ушла к Дюше, Наташа натянула свитер и прошмыгнула в коридор. Хихикая, она принялась вертеться перед большим зеркалом и пищать Микки Маусом, пока соседская дверь вдруг не заскрипела и в коридор не вышел, кряхтя и протирая глаза, Геннадий Петрович. На нем были черные семейные трусы и мятая белая рубашка.
– Что шумишь? – буркнул он, потягиваясь.
Наташа растерялась, рефлекторно прижала руку к груди, закрывая Микки Мауса на свитере, от чего тот пискнул, и принялась сочинять в голове какое-то вранье, но Геннадий Петрович не стал дожидаться ответа. Он потянулся еще раз и молча прошаркал на кухню, где принялся жадно пить из чайника Надежды Яковлевны, хоть она уже сто раз запрещала это делать.
С тех пор Наташа больше не вынимала свитер из тайника на дне шкафа, а через пару недель отнесла его на помойку в соседний двор.
…Наташе надоел Робинзон Крузо – особенно теперь, когда он встретил друга, Пятницу, а Наташин друг уезжал от нее. Она опустила взгляд с потолка и стала рассматривать, как пылинки движутся в треугольном луче проектора.
Как так получилось, что у Наташиной лучшей подруги было все – и квартира с лоджией, и тот свитер с Микки Маусом, хотя, конечно, его у Аси уже не было, но ведь когда-то был? И почему у них в доме так уютно и легко, и почему Асина мама была не потухшая, вечно вымотанная, а бодрая и энергичная, и почему у Аси был добрый дедушка вместо желчной Надежды Яковлевны и алкоголика соседа, которого приходилось втаскивать полутрупом в его комнату, чтобы не вонял в коридоре. И почему у Аси был папа. И почему они уезжали, а Наташа, Наташа – нет.
Она подняла глаза на потолок и снова защелкала слайдами. Робинзон заснул в своем уютном гроте, и Наташу тоже начало клонить ко сну. Так, не переодевшись, не поужинав и не почистив зубы, она уснула.
По выходным Надежда Яковлевна затевала большую стирку, и одиннадцатиметровая коммунальная кухня, в которой и так было не разойтись, превращалась в прачечную.
На газу в огромных эмалированных чанах булькая и клокоча кипятилось и крахмалилось Дюшино белье, как известно, без невесткиных трусов. Пахло хозяйственным мылом. Надежда Яковлевна стояла у плиты в халате с огурцами, вооруженная деревянными щипцами, скруглившимися на концах от долгой службы, и ворочала белье. Кухню заволакивало паром, окна запотевали, и Наташа пододвигала к подоконнику стул, вставала на него и рисовала на стекле указательным пальцем – левой руки, тут уже никто за ней не охотился.
