Постирав и отжав белье, Надежда Яковлевна вешала его сушиться на веревки, протянутые через всю кухню, как линии электропередач, и вскоре белье заполняло и без того маленькое пространство.
Маме все это, конечно, было страшно не с руки, потому что Надежда Яковлевна занимала своими чанами три из четырех конфорок, и оставалась только одна, да и та со слабым газом, попробуй наварить на всю неделю суп и нажарить котлет. К тому же не хотелось затевать готовку в мыльных парах, поэтому мама обычно ждала, пока Надежда Яковлевна закончит стирку и уйдет в гости к подружке, одной из тех, с кем переговаривалась по телефону, и они с Наташей наконец останутся одни. Это субботнее обеденное время, когда можно было наговориться вдоволь и побыть вдвоем, было их самым любимым.
Когда за Надеждой Яковлевной наконец закрылась дверь, Наташа затараторила.
– Мам, ты видела Асин проектор? Знаешь сколько там диафильмов!
Мама сидела за разделочным столом и резала соленый огурец для винегрета.
– Я уже посмотрела «Робинзона Крузо» и «Тома Сойера». Давай сегодня посмотрим «Трех мушкетеров» или «Гулливера»? Я там отобрала.
– Нам с тобой еще в магазин надо сходить, – устало отозвалась мама. – Может, завтра?
– Ладно… – вздохнула Наташа и выхватила из-под маминого ножа кусок соленого огурца. – Мам, а еще мне нужно сказать тебе что-то очень важное. Вернее, спросить.
– Давай.
– Мам, ты любишь родину?
– Спросишь тоже, – усмехнулась мама. – Ну, люблю.
– И ракиту?
– Какую ракиту?
– Ну знаешь, из песни – «куст ракиты над рекой»…
Мама положила нож на доску и подняла на Наташу глаза.
– Какие-то странные вопросы у тебя. Случилось что-то?
– Раиса Григорьевна сказала, что Ася… – Наташа замялась. – Что она родину не любит, потому нашла себе другую родину, и что она предательница.
Мамины брови поднялись навстречу друг другу, а по лбу пролегла морщина.
– Это когда она такое сказала?
– На прошлой неделе, когда объявила, что Ася уезжает. И Надежда Яковлевна тоже так считает.
Мама вытерла руки о фартук, сначала с тыльной стороны, потом ладони, и выглянула в коридор убедиться, что там никого не было. Надежда Яковлевна только недавно ушла, а Геннадий Петрович, мать его перемать, со вчерашнего вечера так и храпел на полу у себя в комнате.
– Уезжают? – Мама устало обвела взглядом кухню: слезающая со стен уныло-зеленая краска, два холодильника, подпирающих друг друга, как старички, два разделочных стола, покрытые клеенкой, одна плита, одна раковина, над которой висело всего по два: два дуршлага, две сковородки, два полотенца (у Геннадия Петровича почти ничего своего не было), ну и конечно, простыни Надежды Яковлевны. – Может, им там будет лучше…
– Да? – полушепотом спросила Наташа. – Правда?
Мама протянула Наташе попку от соленого огурца.
– А давай мы тоже уедем?
– Нет, – ответила мама неожиданно резко. – Нам нельзя.
– А почему?
Вместо ответа мама поднялась со стула и исчезла за простынями. Наташа услышала, как мама вынула из кастрюли и разбила о столешницу вареное яйцо, прокатила его несколько раз туда-сюда по доске, так ее научила Надежда Яковлевна. Вернувшись к столу, мама счистила с яйца скорлупу и принялась мелко стучать ножом по доске.
– Мам, ну правда – почему?
– Так, все, не болтай, а ешь. Я для кого суп варила?
В аэропорт ехали на нескольких машинах.
Наташу посадили в машину каких-то друзей Асиных родителей, которые обещали потом завезти ее домой. Она видела их всего второй раз в жизни – первый раз был в тот день, когда у Аси дома паковали чемоданы, – и стеснялась. Взрослые обсуждали незнакомые Наташе понятия: вызов, репатриация, контейнеры, а Ася всю дорогу ехала молча, прижавшись щекой к холодному окну «жигулей», и наблюдала за пролетающей мимо серой осенней Москвой.
Все происходящее казалось Наташе сном или наваждением: то, что она ехала в аэропорт, то, что ее везли на машине, то, что Ася уезжала навсегда.
В Шереметьево было шумно, темно и очень много людей, а еще таинственный женский голос постоянно объявлял что-то по громкоговорителю на иностранном языке.
Провожало Авербахов человек двадцать, как же много друзей было у Асиной семьи. Но Наташа ощущала себя здесь в привилегированном положении, потому что она ни на шаг не отходила от Аси и ее родителей и даже, наравне с тетей Женей, мамой Гриши Школьника, помогала тете Томе везти коляску с Мариком. Асин дедушка в аэропорт не поехал, сказал – это выше его сил.
Очень долго пришлось ждать на таможне, пока суровые мужчины с зелеными погонами и одна суровая женщина с ярко-розовыми губами раскрывали тети-Томины чемоданы, так заботливо сложенные Асиным дедушкой, и перебирали, перетрясали все майки, свитера, ботинки и книги. Даже елочные игрушки и те выпотрошили из газет, разбив при этом красивый зеленый шар со снежинками.
Дядя Костя заново упаковывал проверенные вещи, а тетя Тома укачивала на руках Марка, который проснулся и плакал.
– Ну почему он у вас все время орет, – раздраженно сказала женщина, копавшаяся в чемодане с Асиными вещами.
