Но строже всего Марина была к самой себе, никаких поблажек себе не давала. Сама больничный почти никогда не брала, если Наташа заболевала, то оставляла ее дома, забегала посреди дня проведать и дать лекарство. Наоборот, вечно таскала Наташу с собой по вызовам и дотаскалась до скарлатины, так что пришлось потом отдать ее на пятидневку.
Была у Марины еще одна особенность. Войдя к пациенту в квартиру, она сразу же шла в ванную помыть руки, но сходить по делам в уборную никогда себе не позволяла, стеснялась. Однажды она не успела забежать в туалет перед тем, как пошла на участок, и в конце дня какая-то мамочка – кто же это был, а, точно, мама Маши Молчановой, она любит поболтать, – усадила ее пить кофе, еще предложила сигареты, но Марина не курила и вместо этого напилась кофе, кофе вкусный был очень, откуда-то из Прибалтики. А когда вышла, поняла, что уже у горла плещется. Вернуться и попроситься в уборную было неловко. Вместо этого, сжав зубы и все остальные мышцы, Марина со всех ног бежала к трамвайному депо, где была общественная уборная. Еле добежала.
В медицину Марина пошла по маминым стопам. Поступила в медучилище на медсестру, но, проработав год в районной больнице, поняла, что хочет стать врачом, только не взрослым, а детским.
Самое яркое воспоминание тех лет – первый укол, вернее, первые два. Ей было пятнадцать, взрослую практику они проходила в Институте Вишневского, в отделении травмы. Ее прикрепили к процедурной и отправили на утренние уколы. Марина набрала в шприцы лекарства, разложила на лотке на тележке и вошла в палату.
– Кто тут Приходько? – спросила Марина.
– Я! – бодро отозвался мужской голос у окна. – С койки встал высокий брюнет в темном синем спортивном костюме, такой здоровый и статный, что Марина удивилась, что этот лоб вообще делает в больнице.
– Вам укол.
– Я к вашим услугам, – улыбнулся брюнет.
С этими словами, не сводя с Марины нахального взгляда, он приспустил штаны и обнажил свое хозяйство, которое до этого пятнадцатилетняя девочка видела только в учебнике анатомии.
Марина, в белом халатике и шапочке, залилась пунцовым цветом и, потупив глаза, подкатила тележку к его койке. Соседи по палате с интересом наблюдали за происходящим.
– Спиной повернитесь и ложитесь на кровать, – скомандовала Марина.
– А вы всегда такая строгая? – продолжал усмехаться брюнет.
Он присел на кровать, но никуда поворачиваться не спешил, а только водил по Марине оценивающим взглядом, и она заметила, что его предмет преодолел гравитационную силу и пополз вверх.
Ее бросило в жар, потом в холод, она вцепилась в свою тележку и собралась уже бежать в процедурную и рыдать там от стыда – как вдруг не пойми откуда накатила решимость, даже злость.
Марина выпустила воздух из шприца и со всей силой толкнула героя-любовника в плечо, повалив на кровать.
– А ну, повернитесь!
Брюнет, не ожидавший от совсем еще молоденькой девочки такой прыти, повиновался. Марина собрала кожу на верхнем наружном квадранте ягодицы и со всей силы всадила иглу по самый шприц, хотя их учили вводить на три четверти. Герой-любовник застонал, а она сразу же ввела весь препарат, хотя опять же полагалось давить на поршень медленно, так пациенту комфортней.
Марина положила пустой шприц на лоток, опрокинула спирт на кусок ваты и всучила нахалу.
– Сами протрете, – процедила она сквозь зубы и, грохоча тележкой, вышла из палаты. Нет, решила Марина, лучше уж с детьми.
Но с первым детским уколом тоже не задалось. Ее послали в отделение для новорожденных, там лежали дети до месяца. Марина посмотрела на младенца – крохотный, ножки-ручки тонюсенькие, кричит, извивается – и поняла, что не сможет. Отвернулась, заплакала. На манекенах их учили, и то страшно было, а тут – попка малюсенькая, да нет ее вообще, этой попки.
– Не могу я, не могу!
– Так, Марина, а ну, прекращай мне тут эти сопли! – прикрикнула на нее старшая медсестра, седая, суровая – вот уж кто действительно держал всех в ежовых рукавицах. – Ты лечишь его, вот и давай лечи!
Марина собралась с силами, набрала шприц и аккуратно ввела иглу. Ребенок на мгновение затих, и у Марины отлегло от сердца, но оказалось, что он просто набирал воздух, а когда набрал, то затрясся в крике, задрыгал ножками, побагровел. Неужели и с детьми не смогу, испугалась Марина. Но когда через десять минут она вернулась в палату проведать ребенка, тот уже мирно спал в кроватке – вместе с измученной мамой, которая уснула, прислонившись к стене.
С Наташиным отцом Марина познакомилась на последнем курсе института, когда проходила практику в Морозовской больнице, уколы к тому времени она, слава богу, уже научилась делать. Там лежала трехлетняя девочка с пороком сердца, отцом которой был какой-то высокий чин. Маринин будущий бывший муж работал у этого чина водителем. У него были тонкие усики, пижонские джинсы клеш и рост метр девяносто, на фоне которого Марина не чувствовала себя такой высокой. Еще была блестящая черная «Волга», не его, конечно, но Марине льстило.
