23 февраля 1918 года Кобылинский получил из Петрограда официальную телеграмму, извещавшую его о том, что «у народа нет средств содержать царскую семью». Под телеграммой стояла подпись В. А. Карелина — народного комиссара государственных имуществ (один из организаторов и лидеров партии левых эсеров; после Октября вместе с Марией Спиридоновой и некоторыми другими деятелями этой партии вошел — ненадолго — в состав Советского правительства). Карелин извещал, что государство может взять на себя лишь расходы, связанные с предоставлением помещения, отоплением и освещением, а также обеспечить членов семьи солдатским пайком. В остальном Романовы должны жить на собственные средства; им предоставляется право расходовать 600 рублей в месяц на человека, или 4200 рублей в месяц на семью.
Как раз на материальные затруднения семьи некоторые западные авторы особенно охотно ссылаются, доказывая, будто Романовы из патриотических чувств готовы были претерпеть любые невзгоды, лишь бы «остаться дома, в России»; их нужда якобы подчеркивает величие их отказа бежать куда-либо, в особенности за границу. Весь их тобольский период якобы характеризуется «покорностью судьбе и умиротворенностью». Они, по утверждению шпрингеровской прессы, «вовсе не собирались оставить русскую территорию… Царица говорила тогда в Тобольске, как и раньше, в Царском Селе: ничто не заставит меня покинуть Россию».[51] То же, впрочем, доказывали в свое время белоэмигранты. «Намекни она (Александра Федоровна) хоть одним словом, и император Вильгельм обеспечил бы ей мирное и тихое существование на родине ее величества. Но, уже будучи в заключении в холодном Тобольске и терпя всякие ограничения и неудобства, ее величество говорила: „Я лучше буду поломойкой, но я буду в России“. Редко кто обладает той горячей любовью и верой в русского человека, какими была проникнута государыня императрица, несмотря на то, что от нас, русских, она ничего не видела, кроме насмешек и оскорблений».[52]
Все эти и подобные им утверждения необоснованны. С первых же недель после крушения царизма Романовы стремились выездом из России обезопасить себя от грозящих неприятностей и таким образом обеспечить себе возможность в подходящий момент возвратиться к утраченному. При этом они, как правило, учитывали, что тайное бегство, связанное с вооруженным насилием, куда опасней открытого выезда при попустительстве буржуазных властей или при «мирном» содействии реакционно настроенных слоев населения. В условиях первых тобольских месяцев Романовым были не очень-то по душе варианты авантюрного бегства: им не хотелось менять, как им казалось, «верное на неверное». Только когда выяснилось, что «верного» ждать бесцельно, ставка была перенесена на «неверное», но поздно. Они, впрочем, никогда не считали, что бежать поздно.
День за днем, неделю за неделей отсчитывает Николай, томясь и выжидая перелома в своей судьбе. Но перелома нет, и решение еще где-то таится. Он коротает время за чтением, играет в любительских спектаклях. Причудливо пестрит его дневник именами авторов, названиями книг. За Толстым следует Лейкин, за Тургеневым — Аверченко, за «Пошехонской стариной» Салтыкова-Щедрина — «Приключения Шерлока Холмса» Конан-Дойля. На пятидесятом году жизни в тобольском губернаторском доме он впервые берет в руки «Войну и мир».
Под его руководством и при его актерском участии обитатели верхнего этажа выписывают из пьес роли, заучивают их, проводят репетиции, по вечерам разыгрывают спектакли.
За событиями в центре страны он мог следить по газетам, которыми аккуратно снабжал его Панкратов; многое же он узнавал из писем и особенно из рассказов приезжих. 7 октября он записывает (на стр. 9), что «появился мистер Гиббс, который рассказывал нам много интересного о жизни в Петрограде»; несколько ранее (22 сентября, стр. 2) с такой же «интересной» информацией о происходящем в центре «прибыл наш добрый барон Боде» (который, кстати, привез и «груз дополнительных предметов для хозяйства и некоторые наши вещи из Царского Села»). Присылают письма с различными ориентирующими сведениями сестра Ксения (10 октября, стр. 10), «дорогая мама́» (12 октября, стр. 11) и другие. К середине и концу октября его записи, касающиеся общей политической обстановки, становятся все более мрачными и тревожными. Он, отмечает необычные перебои в поступлении информации с прессой. «Уже два дня не приходят агентские телеграммы» (4 ноября, стр. 19). Он предполагает, что, «должно быть, неважные события происходят в больших городах» (4 ноября, стр. 19). «Давно газет уже никаких из Петрограда не приходило, также и телеграмм. В такое тяжелое время это жутко» (11 ноября, стр. 21).
