На богослужении в церкви Покрова Богородицы перед толпой прихожан, окруживших царскую семью, дьякон Евдокимов провозгласил «многие лета царствующему дому Романовых», перечислив по старорежимной формуле и «государя императора» и «государыню императрицу», и «наследника цесаревича», и каждую из великих княжен — всех по титулам и именам. Были в церкви солдаты охраны, обычно сопровождавшие семью на богослужения. Старший конвоя подошел к Евдокимову и спросил: «Как это понимать?», то есть как так получилось, что они водят сюда под тюремным конвоем царя, который, оказывается, согласно дьяконовой здравице, все еще царствует. Дьякон пояснил, что в такие тонкости вдаваться ему не под силу, а поступил он так, как велел ему настоятель отец Алексей. После пришли из Совета депутаты — несколько рабочих и солдат, объявили дьякона и священника арестованными и увели их в карцер. На допросе оба держались нагло. Настоятель сказал, что он не подотчетен «рачьим и собачьим депутатам», а Евдокимов угрожающе заметил: «Ваше царство минутное, придет скоро защита царская, погодите еще немного, получите свое сполна».[59]
Гермоген, считавший себя особой неприкосновенной и неуязвимой (его действительно не решались тронуть), вступился перед Советом за своих подчиненных, которых, по существу, сам толкнул на провокацию, и, вызволив их из арестантской, спровадил в монастырь. Запрошенный депутатами Совета, как посмел он в революционной России инспирировать провозглашение здравицы свергнутому царю, Гермоген письменно (от личной явки он уклонился) ответил, что, во-первых, «Россия юридически не есть республика, никто ее таковой не объявлял и объявить не правомочен, кроме предполагаемого Учредительного собрания»; во-вторых, пояснил архиепископ, «по данным священного писания, государственного права, церковных канонов и канонического права, а также по данным истории, находящиеся вне управления своей страной бывшие короли, цари и императоры не лишаются своего сана как такового и соответственных им титулов», поэтому в поступке отца Алексея «ничего предосудительного не усмотрел и не вижу».[60]
Возмущенные депутаты и солдаты предупредили Гермогена, что если провокации не прекратятся, они могут плохо для него кончиться.[61] Романовым же через Панкратова и Кобылинского объявили, что впредь хождение в церковь им запрещается; хотят молиться — пусть молятся дома. Настоятель как будто исчез с глаз, потом опять замелькал в уличной толпе. Повел он себя теперь осторожней, но вернулся к прежней роли связного между губернаторским домом и резиденцией архиепископа.
В день церковного скандала Николай записывает: «Узнали с негодованием, что нашего доброго о. Алексея привлекают к следствию и он сидит под домашним арестом. Это случилось потому, что за молебном диакон помянул нас с титулом, в церкве было много стрелков 2-го полка, как всегда, оттуда и загорелся сыр-бор».
Идиллией трик-трака в гостиной и пилкой дров у сарайчика прикрывался разветвленный контрреволюционный заговор, к тому времени вызревавший в Тобольске под главенством Гермогена, при участии самих заключенных. Атмосфера вокруг губернаторского дома накалялась.
Понятно в такой обстановке возбуждение солдат, вызванное случаем, по выражению Панкратова, «более бытового свойства». Из Петрограда прибыли посылки и подарки семье от родственников и поклонников. На ящиках, выгруженных с парохода, были надписи: «Литература», «Столовая утварь», «Одежда». Панкратов приказал солдатам доставить груз с пристани в дом. По дороге один ящик выпал, разбился, из него стали вываливаться бутылки со спиртным. Вскрыли остальные ящики — там тоже вино и водка. В Совете и отряде возмутились: во-первых, обман; во-вторых, попустительство комиссара обману. Да еще он заставил солдат перетаскивать на себе алкогольную контрабанду. Вообще же у бывшего царя и без того нет недостатка в спиртном (на обеденном столе у него всегда графин с вином). Солдаты возвратили груз на пристань и вылили содержимое бутылок в Иртыш.
