Николай в своем дневнике записывает: «Тошно читать описания в газетах того, что произошло две недели тому назад в Петрограде и Москве. Гораздо хуже и позорнее событий Смутного времени» (17 ноября, стр. 23). Судя по одному из его тогдашних разговоров с Панкратовым, в петроградских событиях 25 октября (7 ноября) ужаснуло его главным образом «своеволие» рабочих и солдат, которые посмели свергнуть Временное правительство.[57] Сам, он, Николай, ни при чем, лично себя считает ни к чему не причастным, происходящее в России разглядывает со стороны. Возведя Керенского в «любимцы солдат», упрекает его в неспособности «заставить толпу». Словно не он за восемь месяцев до того пытался с помощью Хабалова и Иванова (и столь же безуспешно) сделать с «толпой» то же самое.
Этой своей манере наблюдения и оценки событий он не изменяет и в последующих записях. «Получилось невероятнейшее известие о том, что какие-то трое парламентеров нашей 5-й армии ездили к германцам впереди Двинска и подписали предварительные с ними условия перемирия. Подобного кошмара я никак не ожидал».
Автор дневника ругает якобы не спросивших «мнения народа» большевиков за переговоры с немцами, позабыв, что тремя годами раньше — но в кардинально противоположных целях, то есть во имя спасения царизма и заключения контрреволюционного альянса с кайзером — сам вынашивал «заветную мечту предложить неприятелю заключить мир…» Вступая в тайную переписку с Эрни и посылая Протопопова к фон Варбургу, царь и царица, можно думать, интересовались при этом «мнением народа…».
В том же тоне непричастного, при сем только присутствующего, он записывает: «Сколько еще времени будет наша несчастная Родина терзаема и раздираема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дальше терпеть нет сил, даже не знаешь, на что надеяться, чего желать» (2/15 марта, стр. 65).
Дальше такие записи:
«Сегодня Георгиевский праздник. Для кавалеров город устроил обед и прочие увеселения в Народном доме. Но в составе нашего караула… было несколько георгиевских кавалеров, которых их товарищи некавалеры не пожелали подсменить, а заставили идти по наряду в службу — даже в такой день! Свобода!!!» (26 ноября, стр. 27). «Отрядный комитет стрелков постановил снять с нас погоны. Непостижимо!» (3 января 1918 г., стр. 42). После распоряжения из Петрограда о переходе на новый календарь: «Узнали, что на почте получено распоряжение изменить стиль и подравняться под иностранный, считая с 1 февраля, т. е. сегодня уже выходит 14 февраля. Недоразумениям и путаницы будет без конца» (1/14 февраля, стр. 54). После изменений в графике прогулок: «Утром увидели в окно горку перекрытою; оказывается, дурацкий комитет решил это сделать, чтобы помешать нам подниматься на нее и смотреть через забор» (20 февраля/5 марта, стр. 62).
После прибытия из Омска красногвардейского отряда: «Прибытие этой „красной гвардии“, как теперь называется всякая вооруженная часть, возбудило тут всякие толки и страхи… Комендант и наш отряд видимо тоже смущены, т. к. вот уже две ночи караул усилен и пулемет привозится с вечера. Хорошо стало доверие одних к другим в нынешнее время!» (14/27 марта, стр. 71). Получив ответ на жалобу о погонах, записывает: «Кобылинский показал мне телеграмму из Москвы, в которой подтверждается постановление отрядного комитета о снятии мною и Алексеем погон… Этого свинства я им не забуду!» (8 апреля, стр. 84).[58]
Жизнь в губернаторском доме усложняется. Стол заметно скудеет. Часть прислуги уволена, обдумываются еще сокращения. За трик-траком все чаще находит тоска. В этом тусклом, заброшенном в таежную глушь Тобольске вообще нелегко даются ожидание и надежда. Невидимо действуют вокруг губернаторского дома силы избавления. А на другом конце бывшей империи, на юге, собирают монархическую рать генералы Корнилов и Алексеев, уже завязал бои Краснов.
Тоска передается из губернаторского дома наружу, в город, в монастыри, по кулацким хуторам и усадьбам… В Тобольске разыгрывается несколько зловещих инцидентов.
