Одно время Николая занимало Учредительное собрание: будет ли оно и когда? Он связывал с «учредилкой» какие-то свои личные смутные надежды. По некоторым признакам, он рассчитывал, что Учредительное собрание примет решение освободить его с семьей из-под стражи, позволив свободно проживать в России или выехать за границу. Поддерживал в нем эти надежды комиссар. По воспоминаниям последнего, в те дни Николай чуть ли не при каждой встрече спрашивал его: «Когда же, наконец, откроется Учредительное собрание?» Самому Панкратову, как правоверному эсеровскому активисту, тоже не терпелось после Октября услышать о созыве Учредительного собрания: авось с его открытием и большевики исчезнут, и советская власть кончится, и пропадет пропадом ненавистный солдатский комитет. Поэтому комиссар бодро отвечает своему поднадзорному: «Скоро, Николай Александрович, теперь уже ждать недолго». А в начале января 1918 года, когда Учредительное собрание после единственного своего заседания было разогнано, эсеровскому уполномоченному пришлось в последний раз удовлетворить любопытство бывшего самодержца несколько иначе: «Боюсь, Николай Александрович, что теперь оно уже и вовсе не состоится».
Через несколько дней Панкратов был отстранен от должности.
Но основные расчеты Николая и его окружения шли в ином направлении. Дьяконовым многолетием в церкви Покрова Богородицы монархическая реакция засвидетельствовала, что с изгнанием Романовых она не примирилась и не примирится, а на тобольском участке внутреннего фронта накапливает силы, намереваясь в подходящий момент перейти в наступление. Что практически могло означать лишь одно: попытку предпринять нападение на губернаторский дом.
В тихом с виду, полусонном городе поднимают голову черносотенные элементы. Вокруг города активизируется подстрекаемое Гермогеном кулачье, монастырское и сельское духовенство. Из Петрограда, Москвы и южных районов страны (Дон, Кубань), зачастую по подложным документам и под вымышленными именами, группами и в одиночку, пробираются и оседают в Тобольске и Тюмени лица с графскими и баронскими титулами, царедворцы, распутинцы, корниловского толка офицеры, активисты ушедших в подполье монархических и иных контрреволюционных кружков и групп.
Появился в Тюмени и князь Львов, бывший глава Временного правительства. Вызванный в местный Совет, он сказал, будто приехал «по лесопромышленным делам», после чего был отпущен и исчез. Появились в Тобольске и просят допуска в губернаторский дом представители западных дипломатических миссий. Через посредство того же отца Алексея, с помощью Татищева, Долгорукова и Кобылинского, эти люди устанавливают тайные контакты с Романовыми, передают письма и деньги. Ширится, сначала осторожная, затем открытая, монархическая агитация. Переодетые офицеры, монахи из окрестных монастырей бродят по тобольским улицам, площадям и рынкам, разбрасывают или суют в руки прохожим листовки с призывами «спасти батюшку царя». Используется для возбуждения уличной толпы каждый выход Романовых (до запрещения этих выходов) на богослужение. С момента появления семьи на улице и до входа ее в церковь (также и на обратном пути) поднимается в городе неистовый трезвон колоколов всех двадцати пяти церквей.
Заподозрив, что эти и другие эксцессы подстраивает Гермоген, местный Совет по настоянию депутатов-большевиков учиняет на его квартире обыск. Из тайника в архиепископском кабинете извлечены письма и документы, показывающие связь Гермогена с подпольными организациями в Петрограде и Москве. Становится очевидным, что он руководит диверсионными группами, накапливающими силы в Тюмени. При обыске найдено письмо из Крыма от Марии Федоровны. Она отчаянно требует от местных сил контрреволюции энергичных действий в защиту своего сына. «Владыка, — пишет она, — ты носишь имя святого Гермогена, который боролся за Русь — это предзнаменование. Теперь настал черед тебе спасти Родину, тебя знает вся Россия — призывай, громи, обличай. Да прославится имя твое в спасении многострадальной России».[62] Мать Николая взывает к тени Гермогена первого, стоявшего у начала дома Романовых, чтобы вдохновить Гермогена последнего, стоящего у их конца.
Рабочие и солдаты в Тобольске, однако, рассудили иначе. Георгиевские кавалеры, которых Керенский и Кобылинский столь тщательно отбирали в Царском Селе, одетые и обутые с иголочки, как на парад, не дали задобрить себя ни экипировкой, ни повышенными командировочными.
В своих воспоминаниях, опубликованных в двадцатых годах в советской печати, участник событий А. Д. Авдеев приписывал тобольской охране антисоветские настроения, моральное разложение и продажность, приверженность монархизму, готовность поддержать контрреволюционную диверсию с целью освобождения и увоза бывшего царя. В частности, он писал:
