Позднее, в эмиграции, Соколов объяснял настойчивость своих поисков тем, что их якобы «требовала» и «результатов их ждала потрясенная Россия».[7] На стороне красных, писал он, «прятались цареубийцы», сражались же против них «истинно русские простые люди», жаждавшие «рассчитаться за безвинно убиенного императора».[8] Вслед за Соколовым то же утверждает в наше время шпрингеровская пресса: «Отступление и крах сибирской белой армии были для ее солдат крушением надежд на отмщение за погибшего царя».[9] В действительности покатившуюся на восток колчаковскую армию, а вместе с ней и людей типа Соколова, осыпало проклятьями все трудовое население Урала и Сибири — оно оплакивало гибель от рук белогвардейщины своих близких и родных.
Ужасы белого террора открыли глаза многим из тех сибиряков и уральцев, кого Колчак силой загнал в свое войско. О том, каково было подлинное отношение этих простых людей к идеям и практике монархической реставрации, свидетельствуют многочисленные письма и записки, которыми солдаты колчаковских полков усеяли пути своего отступления.
Приводим некоторые из бесхитростных человеческих документов, подобранных в те дни в траншеях и на полях боев красными разведчиками (полностью сохранены орфография и пунктуация оригиналов).
«Добрый день товарищи красноармейцы.
Приветствуем вас за ваши блестящие успехи. И шлем все насильно мобилизованные фронтовики Тобольской губернии вам горячий привет с пожеланием всех благ в мире.
Мы чувствуем что близок час расправы над колчаковчиной вам нужна нанести на них сейчас последние могучие удары и армия Колчака рухнет. Просим вас товарищи красноармейцы воодушевлять малодушных, поднять воинственный дух в Красной армие… Ну досвиданье товарищи надо удерать. Да здравствует Красная армия. Да здравствует Всероссийская Советская Федеративная Социалистическая Россия. Солдаты сибиряки».
«Товарищи.
Напирайте попуще, и тем более сторайтесь обходом захватить всех нас в плен сейчас солдаты все растроены и все готовы покинуть Колчака и прочих преспешников царского режима. Но только одно не может подняться дух всердцах нашей темноты. Под страхом кракодилов и посредству ихних царских плетий и растрелов нам приходитца пока остатца в рядах белой банды. Но это будет не долго скоро настанет расправа над буржуазеей. Мы все знаем что мы идем под палкой насильно мобилизованные чехами и золотопогонщиками, нас много побили в Тюмени в восстании против царских погонов. Отпечатайте наше не складное писание в прокламацее чтобы знали все товарищи как мы воюем. Да здравствует Совет. Мир хижинам. Война дворцам. Солдаты тоболяки».[10]
Такими письмами, как пунктиром, отмечен был путь бегства колчаковского воинства из Екатеринбурга, Алапаевска и Омска, из других уральских и сибирских городов и селений, где на костях народных справляли монархисты поминки по императору.
В обозе белого воинства тащился следователь Соколов, увозя с собой на восток коробки и пакеты с «вещественными доказательствами».
Эту коллекцию он надеялся представить Колчаку, но им не довелось свидеться больше. Нет верховного правителя, но есть подписанный им мандат. Соколов и в пути, пробираясь из Омска через Читу на Харбин, продолжает требовать у попутчиков, удирающих вместе с ним из России, новых показаний. От него отмахиваются: угомонитесь, не до вас, унести бы ноги. Нет, не отстает.
Он увозил с собой пуды бумаг. Многое пришлось бросить в дороге, на сибирских просторах. Но кое-что попало кружным путем в Европу…
19 марта 1920 года на Харбинском вокзале появились трое господ. Каждый нес по небольшому ящику. Вскоре показался и четвертый. Встретившись, они направились к составу, стоявшему в тупике. Это был поезд генерала Жаннена. Пришедшие вызвали дежурного офицера и попросили его передать генералу, что «в соответствии с ранее достигнутой договоренностью» доставлены и должны быть приняты для отправки из Маньчжурии «екатеринбургские священные реликвии». Офицер ушел и, вернувшись, сказал, что генерал разрешает. Трое были: Дитерихс, Соколов и Жильяр; четвертый — Вильтон.
Ящики с реликвиями вскоре оказались в Пекине, на попечении французского посла Воррэ; тот, в свою очередь, переадресовал их в Тяньцзинь, на французский военный транспорт, который и доставил их в Марсель. Затем «реликвии» переданы были великому князю Николаю Николаевичу. Одновременно Жаннен, прибывший к этому времени с Дальнего Востока, подает докладную записку Жоржу Клемансо, в которой излагает екатеринбургское дело, а заодно историю Соколовского багажа. Таким образом, Клемансо был первым из западных лидеров, получившим весной 1920 года подробную информацию об уральских событиях лета 1918 года.
