Из рассказа подпрапорщика П. М. Матвеева мы уже знаем, что Николай был очень подавлен, когда убедился, что из Тобольска его с семьей везут не на юг, не в Москву, а в Екатеринбург.
— Но разве вам не все равно, куда ехать, — сказал подпрапорщик, столкнувшись с бывшим царем в коридоре вагона, — раз везде в России советская власть.
— Я готов ехать куда угодно, только не на Урал. — И добавил: — Я знаю, что уральские рабочие настроены резко против меня.
Николаю было хорошо известно, как относится к царизму вообще, к его особе в частности, рабочий Урал.
Хотя к началу двадцатого века этот край, с петровской эпохи прославленный рудными богатствами и своими мастерами, оттеснен был южной металлургией на второй план, все же он оставался крупнейшим промышленным районом России. Уральский пролетариат был многочисленным и сплоченным. Общее число рабочих на Урале составляло в 1917 году 357 тысяч человек. Урал с давних пор служил оплотом русского революционного движения, цитаделью партии большевиков. Здесь действовала одна из самых боевых большевистских организаций, по численности уступавшая только петроградской и московской.
Естественно, что вслед за Петроградом и Москвой одной из первых в стране подняла знамя борьбы за советскую власть Уральская область.
Во многих уральских Советах большевики завоевали большинство уже осенью 1917 года, до II Всероссийского съезда Советов. Как только пришла весть о победе социалистической революции в Петрограде, Екатеринбургский городской Совет, где преобладали большевики, на своем заседании от 26 октября принял решение о взятии власти. На следующий день Уральский областной комитет партии обратился по телеграфу ко всем Советам на Урале с призывом взять власть в свои руки, усилить Красную гвардию, подавлять всякие контрреволюционные выступления, немедленно ввести контроль над производством, организовать охрану предприятий. Народная власть утвердилась не сразу. Еще предстояла в Екатеринбурге сложная борьба против меньшевистско-эсеровских прихвостней буржуазии, против нытиков и маловеров, в частности против тех из них, кто засел в созданном 31 октября так называемом «Объединенном революционном комитете народной власти». Но победил в этой борьбе и остался органом революционной власти Уральский Совет. Источником его силы, влияния и авторитета была неразрывная связь с массой трудящегося населения, с крупнейшими рабочими коллективами, пославшими в состав депутатов Совета самых достойных своих людей. В их числе — депутаты таких заводов, как Чусовской, Лысьвенский, Верх-Исетский, Верхне-Туринский, Надеждинский, Мотовилихинский, Невьянский и другие. Из среды этих депутатов и вышел летом 1918 года уральский трибунал, решивший участь последних Романовых.
Западные буржуазные пропагандисты, как только речь заводят о казни Романовых, прежде всего подчеркивают:
— Это сделали большевики.
Подразумевается:
— Это могли сделать только большевики.
Да, приговор Романовым вынес Уральский Совет, возглавляемый большевиками. Но в его составе были не только большевики. За ним стояла огромная масса трудового населения Урала и России. И вынесенный 12 июля 1918 года приговор был отражением воли этих народных масс.
Поставив в Уральском Совете вопрос о Романовых, большевики выполнили настойчивые требования народа, в особенности рабочих, требования, которые громко зазвучали по всей стране сразу после свержения царского самодержавия.
А. Ф. Керенский подтверждает, что требования о казни царя он слышал повсюду. По его словам, когда он через 5 дней после отречения Николая поднялся на трибуну Московского Совета, со всех сторон послышались голоса казнить бывшего царя. «Я сам 7 (20) марта в заседании Московского Совета, отвечая на яростные крики: „Смерть царю, казните царя“, — сказал: „Этого никогда не будет, пока мы у власти. Временное правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца. Царь с семьей будет отправлен за границу в Англию. Я сам довезу его до Мурманска“».[1] И далее: «Смертная казнь Николая Второго и отправка его семьи из Александровского дворца в Петропавловскую крепость или в Кронштадт — вот яростные, иногда исступленные требования сотен всяческих делегаций, депутаций и резолюций, являвшихся и предъявлявшихся Временному правительству и, в частности, мне, как ведавшему и отвечавшему за охрану и безопасность царской семьи».[2] То же показал Керенский в эмиграции Соколову: «Возбужденное настроение солдатских масс и рабочих Петроградского и Московского районов было крайне враждебно Николаю. Раздавались требования казни его, прямо ко мне обращенные. Протестуя от имени Временного правительства против таких требований, я сказал лично про себя, что я никогда не приму на себя роль Марата. Я говорил, что вину Николая перед Россией рассмотрит беспристрастный суд. Самая сила злобы рабочих масс лежала глубоко в их настроениях. Я понимал, что дело здесь гораздо больше не в самой личности Николая Второго, а в идее царизма, пробуждавшей злобу и чувство мести».[3]
