Живя в России, дыша ее воздухом, питаясь ее хлебом, Нейгардты, Будберги и Шванебахи оставались чуждыми и стране, и ее людям. И без того неприглядное ремесло ландскнехтов они до конца опохабили, преступив его стародавний закон: кто платит, тому служишь. Плату принимали у одного, служили другому, какового служения образчик и показал Шванебах. Холодным, безразличным взглядом озирали они гигантскую панораму народных лишений и страданий, в значительной степени их же соучастием вызванных. И если случалось им произнести слово, оно было не словом сожаления или доброжелательства, а призывом к еще большей жестокости, к еще более безжалостному воздействию на чернь голодом и кнутом.
Шванебах и был в своем роде олицетворением идеалов и методов придворной немецкой партии, образцом ее одновременного служения и нашим, и вашим.
В новелле Курта Тухольского разбитной бродяга обещает шписсбюргерам швабского городишка подсветить башню святой Терезии лучом мощного прожектора. На поверку же у хвастуна оказывается лишь карманный фонарик, да и в том села батарейка.
Георг Шредер и некоторые другие представители демохристианской историко-политической мысли, вознамерившись бросить луч света на прошлое русско-германских отношений и связей, уподобились швабскому хвастунишке: фонарик с иссякшей батарейкой ничего осветить не может.
Засилье бранденбургской аристократической гильдии в петербургских верхах, как уже сказано, они отрицают. О тайной ее службе и нашим и вашим они, оказывается, и слыхом не слыхивали. О фамильном альянсе Романовых с Гогенцоллернами, способствовавшем проникновению и оседанию прусских фаворитов в царских дворцах, эти авторы умалчивают, а если иногда что-нибудь скажут, то сквозь зубы — нехотя и невнятно. Зато они любуются ими же придуманной картиной «огромного прусского вклада» в историческое развитие России.
Никто не станет отрицать тот факт, что общение русского и немецкого народов было длительным и во многих отношениях плодотворным; оно дало и обоим народам, и миру выдающиеся ценности, порожденные вековым творческим обменом.
Имеет ли, однако, в виду чернильный персонал Шпрингера тех ремесленников и подмастерьев московской Немецкой слободы, к которым столь охотно ездил молодой Петр? Или, может быть, говоря о «вкладе», вспоминает о тех немецких химиках и математиках, которые вместе с Ломоносовым оснащали на Васильевском острове первые лаборатории российской Академии наук? Нет, эти страницы летописи русско-германских отношений сотрудников Шпрингера не интересуют. Правда, г-н Шредер, как мы уже видели, не забыл, сколько русских студентов училось в Германии и сколько германских граждан работало в Москве. Но несколько слов на эту тему сказаны мимоходом, невзначай. Главное, что усматривает в истории сия публицистика, — это обогащение военно административной практики царизма опытом генералов, полицмейстеров и дипломатов, которые на протяжении полутора веков пачками и индивидуально импортировались из Германии приближенными его величества. Им, этим приближенным, А. М. Горький в 1911 году, в парижской газете «Авенир», адресовал вопрос: «Почему у вас, господа „патриоты“, излюбленные ваши герои — Гершельманы, Штакельберги, Ренненкампфы и другие, им же несть числа, так плохо дрались с японцами и так хорошо, так жестоко и усердно били русский народ?.. Почему остзейские немцы, бароны, в большинстве своем играют в русской истории определенную роль слуг по найму, обязанность которых держать русского человека за горло?»
Ни Горький, ни другие лучшие представители русской передовой мысли не преувеличивали роль этих «слуг по найму» в истории страны. Слуги, правда, были нахальные, прихвостни злые, зачастую опасные, и все же прихвостни. Какова бы ни была их численность и какими полномочиями ни наделял бы их царизм, ничтожество им было имя — особенно в сравнении с мощью, волей и разумом великого народа, на шее которого, по стечению исторических обстоятельств, они уселись вместе с коренной знатью. Не столь уж существенна была, собственно, и разница между знатью «своей» и пришлой. Для миллионов угнетенных эта разница, во всяком случае, была относительной: Дубасов или фон дер Лауниц; Орлов или Рихтер; Горемыкин или Штюрмер; Сазонов или Ламздорф. Велика ли разница? Конечно, народные чувства не могло не уязвлять унизительное зрелище хронической полубироновщины в ее различных вариантах. Прогрессивно мыслящие люди справедливо считали это явление еще одним доказательством отчужденности и враждебности стране правящей группы, волей судеб оказавшейся на вершине власти.
