Эрнст Кестринг. Как и Отто Будберг, родился и вырос в России. Учился в Москве и Петербурге, владел русским языком, как родным, много ездил по стране. Девятнадцати лет выехал в Германию, вступил добровольцем в кавалерию, воевал на Восточном фронте. В составе кайзеровских войск участвовал во вторжении на Украину в 1918 году, был сотрудником миссии при Скоропадском. Во времена веймарской Германии служил в рейхсвере в звании полконника. Дважды был германским военным атташе в Москве: с 1931 по 1933 и с 1935 по 1941 годы, вплоть до нападения фашистской Германии на Советский Союз. В течение шести лет из Москвы снабжал Гитлера всевозможной информацией, сыгравшей немалую роль в его решении напасть на СССР. В годы войны занимался на Восточном фронте формированием банд из всякого отребья. В послевоенные годы, сидя в ФРГ на пенсии, данной ему Аденауэром и Штраусом, занимается писанием мемуаров, в которых оплакивает неудачи нацистского блицкрига против СССР.
Нейгардта-старшего генерал Татищев в свое время называл «немецкой сосиской». Александра Будберга и его приятеля Кестринга-старшего Столыпин насмешливо именовал «прибалтийскими торгашами». Те в долгу не оставались. В письмах, дневниках и заметках не для печати, после революции попавших в советский исторический архив. Плеве, Гире, Ламздорф и им подобные шипят о «неприглядности» страны, к которой присосались, злословят в адрес народа, за счет которого делали карьеру и сколачивали свои состояния.
Гирс и Ламздорф раз в неделю приезжали с докладом к царю. Являлись с трепетом (Ламздорф по дороге всегда заезжал в Казанский собор помолиться, «чтобы все хорошо сошло»). После доклада шли за царем в столовую, куда обычно были приглашаемы; откушав, уходили, низко кланяясь. А уйдя, предавались мыслям, о которых августейший наниматель не мог знать, хотя иногда и догадывался. Иные же, кто близко наблюдал их, не обманывались насчет того, чем они дышат. Ламздорф сам записал, что «дама, пользующаяся влиянием, как-то сказала мне о моем начальнике: „Что вы хотите, уже сам по себе облик г-на Гирса есть оскорбление для России“».
Многое в России злило этих слуг престола, раздражало, будоражило. Втайне наемники ежедневно и ежечасно сжигали то, чему на виду поклонялись.
В своих записках Ламздорф называет возглавляемое им ведомство стоящим «на зловонных берегах поМойки» (окна министерства иностранных дел, помещавшегося в правом крыле здания Главного штаба, выходили на набережную Мойки). Деятельность им же руководимого министерства он презрительно определяет как «бесцветную и расслабляющую канитель жалкой дипломатии…» Оценка ценностей русской истории этой категорией помощников царя сводилась к отрицанию смысла и значения почти всего, кроме голой силы. «Ничтожным предприятием», со ссылкой на Шиллера, рисуются Ламздорфу и упрочение русской государственности, и сооружение Петербурга; даже созерцание памятников, мимо которых он фланирует каждый день, не вызывает в нем ничего, кроме раздражения и насмешки: «Когда я вижу фигуры Петра и Екатерины, покрытые нечистотами, которые возлагают на их знаменитые головы пролетающие птицы, мне их становится жалко». Единственное впечатление, какое вызывает в министре «памятник великого основателя Петербурга», — это то, что он «окружен скверной мостовой… собаки поливают и пачкают его снизу, в то время как птицы с удобством располагаются на голове, с блеском носившей императорскую корону».
Тот же угол зрения у министра на многое другое, включая оказавших ему доверие хозяев и их отечественный персонал: если уж в таком месте служить, записывает он, то лишь «с презрением игнорируя эту маленькую клику паразитов… клику, которая по преимуществу составляет двор и круг развратников и бездельников, называемый светом…» Брезгливо разглядывает он и собственных коллег по правительству. Был бы хоть монарх как монарх, а то и с этой стороны, пожалуй, утешиться нечем. Настоящей самодержавности царю не хватает, вот что плохо. То ли дело был, скажем, Павел I — тот прямо говорил, «что в России вельможа лишь тот, с кем он разговаривает, и лишь до тех пор, пока он с ним разговаривает».
Министр злорадствует: «Не случайно же Готский альманах стал называть императорскую семью Романовых домом Гольштейн-Готторпов».[1] И в самом деле, «нужно уже не чувствовать себя больше Романовыми, полными хозяевами у себя, чтобы прибегать к некоторым приемам, принятым за последнее время нашей императорской семьей».
