Времени на подготовку торжеств от момента оглашения манифеста в октябре 1894 года до дня коронации в мае 1896 года было предостаточно — свыше полутора лет. Но фон дер Пален не удосужился за этот срок даже ознакомиться с выбранным для гулянья Ходынским полем, в то время служившим учебным плацем для войск московского гарнизона. Пустырь площадью в девять квадратных километров был изборожден траншеями и брустверами, которыми войска пользовались во время тренировочных стрельб; повсюду зияли рвы, ямы, забытые колодцы. Среди этих ловушек и расставил фон дер Пален свои балаганы, палатки и ларьки со снедью и галантерейной мелочью для одаривания жителей Москвы.[1] Никто не подумал о том, что следовало бы заранее организовать какое-то регулирование движения на поле, службу порядка в центре и по краям.
К рассвету 18 мая 1896 года на Ходынском поле собралось свыше полумиллиона человек.
Беспорядочно сгрудилась огромная плотная масса людей, из которой отдельному человеку выбраться было невозможно. Многие пришли еще ночью, постарались усесться поудобнee, повыше — на брустверах. К пяти часам утра, как свидетельствует официальный отчет, не предназначавший для опубликования,[2] «над народною массой стоял густым туманом, мешавший различать на близком расстоянии отдельные лица. Находившейся даже в первых рядах обливаясь потом и имели измученный вид». Все чаще слышались стоны усталых и ослабевших; даже под открытым небом «атмосфера была настолько насыщена испарениями, что люди задыхались, им не хватало воздуха».
К рассвету напряжение усилилось, давка стала мучительной. Появились обморочные. Толпа невольно «выдавливала» из своей среды потерявших сознание. Их поднимали вверх, «они катились по головам до линии буфетов, где их принимали на руки солдаты» (к этому времени, слишком поздно, появились по краям поля воинские отряды). Таким же образом и многие дети «добрались до свободного пространства по головам толпы».
Потом говорили, что причиной катастрофы и гибели людей была вспышка паники. Это так, но из цитируемого документа видно, что первые жертвы появились на поле еще до того, как возникла паника, — это были «ослабевшие и потерявшие сознание, задавленные до смерти… Несколько умерших таким образом людей толпа передавала по головам, но многие трупы, вследствие тесноты, продолжали стоять в толпе, пока не удавалось их вытащить… Народ с ужасом старался отодвинуться от покойников, но это было невозможно и только усиливало давку».
На исходе шестого часа утра, словно по зловещему сигналу, возникло движение в разных концах поля, масса народа заволновалась, стала подниматься… Первые падения в рвы и ямы и отчаянные крики затаптываемых развязали всеобщую панику. «Мертвецы, стиснутые толпою, двинулись вместе с нею». Началось столпотворение. Гибли в ямах, рвах и среди насыпей старики, женщины и дети, растоптанные и раздавленные. Колодцы превратились в могилы, оттуда доносились вопли полуживых, перемешавшихся с мертвыми. Чудом уцелевшие «выскакивали из проходов оборванные, мокрые, с дикими глазами… Многие из них со стоном тут же падали… Один из оставшихся в живых оказался лежащим на трупах, поверх него лежали еще тела».[3] Толпа катилась через груды затоптанных, над полем стоял гул от криков и стонов. Погибли тысяча триста восемьдесят девять человек, тяжело ранены были две тысячи шестьсот девяносто, с ушибами и увечьями выбрались из свалки десятки тысяч.
В то же утро весть о несчастье облетела Москву, к вечеру ею была потрясена Россия. Лишь несколько человек сохранили спокойствие: фон дер Пален, его коллеги по комиссии, а также молодой царь.
Он записал в тот день в дневнике:
«Толпа, ночевавшая на Ходынском поле в ожидании начала раздачи обеда и кружки (кулек с сайкой он считал обедом. —
Впечатление осталось «отвратительное» — а дальше что? А ничего. Оцепеневшая от ужаса Москва ожидала, что царь, во-первых, отменит празднества; во-вторых, распорядится об аресте и предании следствию и суду виновных; в-третьих, вместе с семьей и челядью удалится из города, где тысячи семей оплакивали погибших на его празднестве. Оказалось, что как раз такие распоряжения ему и было бы «ужасно прибавить» к объявленному фон дер Паленом увеселительному графику. Он не сделал ни первого, ни второго, ни третьего.
Ныне заатлантическая писчая коллегия заверяет, что Николай в день Ходынки был «убит горем», что его охватила «безумная жажда уйти, удалиться куда-нибудь для молитвы». Он отказался «присутствовать на балу, который давался вечером того же дня в честь коронации». Но приближенные тянули его на вечер; «скрепя сердце он уступил им и отправился туда вместе с ними, с отвращением предвидя, что там ему придется протанцевать по меньшей мере одну кадриль…».[5]
Несколько иначе выглядит все это в изображении очевидца Витте:
