Умысел г-на Хойера достаточно прозрачный: свести причастность Николая II к событиям 1894–1917 годов до минимума, с тем чтобы легко было представить уральский приговор 1918 года как необоснованный. Будем справедливы: такого представления о последнем царе придерживались в свое время и люди отнюдь не злонамеренные: одни — в полемическом увлечении, другие — по недостаточной осведомленности. Давно возник — две трети века держится — и поныне эксплуатируется заинтересованной стороной миф о пассивности, незлобивости, «тряпичности» Николая II, о столь полной необремененности его реальным участием в делах, что и предъявить ему, собственно говоря, нечего.
Склонялся к этой мысли, например, Л. Н. Толстой.
В письме к царю, посланном из Гаспры в 1902 году через посредство великого князя Николая Михайловича, Л. Н. Толстой призывал Николай избавиться от плохих помощников, которые скрывают от него правду, сбивают его с толку, подменяют его волю своей. Причина совершавшихся в России беззаконий и преступлений, считал великий писатель, «до очевидности ясная, одна: то, что помощники Ваши уверяют Вас, что, останавливая всякое движение жизни в народе, они этим обеспечивают благоденствие этого народа и Ваше спокойствие и безопасность». И далее: «Удивительно, как Вы, свободный, ни в чем не нуждающийся человек, можете верить им и, следуя их ужасным советам, делать, или допускать делать столько зла». Таким образом. Толстой поставил в вину царю лишь следование «ужасным советам».
Бесхребетность, расслабленность иногда приписывал своему шефу Витте: «Николай II имеет женский характер… Только по игре природы, незадолго до рождения, он был снабжен атрибутами, отличающими мужчину от женщины».
И со страниц старой буржуазно-либеральной публицистики Николай II встает как правитель-размазня, самодержец-непротивленец, изредка — унылый кретин-неудачник, которому просто не везло. Его изображали «Антоном Горемыкой на троне», называли чеховским Епиходовым, которого преследуют несчастья. Даже в лучших образцах ранней советской публицистики он представлен столь ничтожной, почти исчезающей величиной, сии как бы вовсе и не было. Литературный блеск фельетона «Николай», написанного Михаилом Кольцовым в 1927 году, не может искупить допущенные автором преувеличения, которыми фактически снимается с Романовых ответственность за содеянное ими. Ссылаясь на М. Н. Покровского, который фамилию «Романовы» ставил в кавычки, М. Е. Кольцов писал: «Кавычки. В кавычках ничего. Пустые кавычки. Как шуба без человека. Как пустые шагающие валенки, приснившиеся Максиму Горькому». По замечанию Кольцова, «ко дню Февральской революции Романовых не было». Точнее: «Царя не было. Николая Второго не было. Вот уж подлинно: тот, кого не было». Можно ли, по крайней мере, считать бывшим царский режим? Да, «был режим. А кроме режима? Ничего. Прямо ничего. Нуль. Как у Гоголя в „Носе“ пустое, гладкое место». Эту свою мысль автор подчеркнул также уравнением последнего Романова с игрушкой «фараонова змея». Игрушка — миниатюрный конус, из которого, если поджечь его, выползает небольшая серая змея из пепла. «Лежит совсем как змея. Пока не дотронешься до пепла пальцем. Тогда вмиг рассыпается». Власть Николая, по мнению автора, и была змеей из пепла. Не удивительно, что трудовые массы России, свергнув царский режим, о нем «немедленно после февральского переворота забыли»: как человек, «спросонья запустивший сапог в крысу, чтобы, подняв сапог, взяться за настоящие свои дневные дела».
Но ведь после свержения царизма трудящимся массам России пришлось включить в «настоящие свои дневные дела» длительную вооруженную борьбу против Корнилова, Краснова, Каледина, Деникина, Колчака, Врангеля и других царских генералов — главарей контрреволюции и поборников монархической реставрации в России. И многие годы после гражданской войны белоэмигрантский монархический стан поставлял фашизму и международной контрреволюции самых свирепых террористов-диверсантов и убийц, таких, как мстившие за «царя-батюшку» Конради (он стрелял в Воровского в Лозанне в 1923 году) и Каверда (стрелял в Войкова в Варшаве в 1927 году).
«Тот, кого не было» в действительности существовал. И был у него под руками пульт власти, у которого он двадцать три года хлопотал и орудовал. Не раз складывались острые, рискованные ситуации, тогда маленький ростом и духом самодержец терялся, проявлял нерешительность и колебания, переходя от возбуждения к апатии. Не раз подталкивали его супруга и Распутин; внушали волевое усилие сановники и царедворцы.
И все же он был далек от роли пешки. Он знал, что делал, и хотел того, что делал. Под внешним покровом безразличия и пассивности таилось понимание своей определенной роли. На пути к цели он способен был проявить и энергию, и изобретательность. Эту энергию придавали ему глубоко сидевший в нем обскурантизм, его органическая и непримиримая враждебность ко всему, что шло от исторической новизны, от прогресса и свободомыслия.
