Не слишком придирчив государь император к методам и средствам умиротворения — главное, чтобы пребывала в непрестанном круговом движении, как выразился его тогдашний главный ассистент, «рулетка смерти». Основное — конечный, то есть кладбищенский, эффект. А таким ли, этаким ли манером вертится рулетка — ему все равно.
Особенно его занимает работа военно-полевых судов, введенных в действие на основе его «высочайшего повеления»: они придают рулетке максимальные обороты.
26 августа 1907 года правительство закрытым циркуляром доводит до сведения властей на местах, что «государь император высочайше повелеть соизволил: безусловно и безоговорочно применять закон о военно-полевых судах». Дополнительным циркуляром запрещено тем же должностным лицам «препровождать его величеству просьбы о помиловании».
Бывало, что такие просьбы все же до него доходили. Бывало, что заговаривали в его присутствии о милосердии или снисхождении.
Министр юстиции Манухин во время очередного доклада о работе министерства спросил, как быть с Каляевым, приговоренным к смертной казни; проскользнул едва заметны намек, не пожелает ли царь изменить что-нибудь в участи смертника. Николай, по последующему свидетельству Манухина, «молча отошел к окну, забарабанил по стеклу пальцам. Разговаривать с министром больше не стал, выпроводил его, не прощаясь. Вдогонку министром двора Фредериксом было послано Манухину предупреждение, чтобы он впредь на аудиенциях воздерживался от «бестактных вопросов», иначе ему грозит отставка.
Во время прогулки Дубасова по Таврическому саду появился в аллее молодой человек и с расстояния в десять шагов выстрелил в него из браунинга. Покушавшийся промахнулся, был схвачен. На допросе в полиции заявил, что хотел отомстить за зверства, учиненные карателями при подавлении восстания в Москве. Ссылаясь на молодость арестованного, Дубасов сам обратился к царю с просьбой пощадить его, назвал его «почти мальчиком». Николай просьбу отклонил, «почти мальчик» предстал перед военно-полевым судом и был повешен. Об этом инциденте в Таврическом саду Дубасов говорил Витте следующее: «Так передо мною и стоят эти детские бессознательные глаза, испуганные тем, что он в меня выстрелил… Я написал государю, прося его, пощадить этого юношу и судить его общим порядком».
Через день Дубасов рассказывает Витте об ответе царя на просьбу о помиловании: «Никто, — сказал ему Николай, — не должен умалять силу законов; законы должны действовать механически; то, что по закону должно быть, не должно зависеть ни о кого, и ни от него — государя императора». Комментарий Витте: «Точно закон, по которому этот юноша был судим и затем немедленно повешен, установлен не им — императором Николаем II… Точно его величество в то же время не миловал осужденных из шайки крайних правых… Еще чаще полиция просто не обнаруживала этих заведомых убийц и организаторов покушений и потому не привлекала их к следствию… Разве государю все это не было отлично известно?»
Уже тогда, в годы первой революции, кое-кто из окружения царя призадумывался: пройдут ли даром жестокости? Гадали, кому и как в час расплаты придется отвечать; когда и где этот час грянет. Являлся соблазн отдалиться от рулетки смерти, отмежеваться от непосредственных мастеров заплечных дел, запастись на всякий случай хоть видимостью алиби. В такие моменты Витте наедине с собой упражнялся в упреках Николаю как «бессердечному правителю», царствование которого «характеризуется сплошным проливанием более или менее невинной крови» (III-70); в сетованиях в адрес Столыпина, который уничтожил смертную казнь и обратил этот вид наказания в простое убийство, часто совсем бессмысленное, убийство по недоразумению» (III-62); что место правосудия, хотя бы только формального, заняла «мешанина правительственных убийств» (III-62). Витте саркастически спрашивал: «Интересно было бы знать, как бы теперь отнеслись анархисты к Столыпину (то есть что бы они ему сделали), теперь, после того, как он перестрелял и перевешал десятки тысяч человек, если бы он не был защищен армией сыщиков и полицейских, на что тратятся десятки тысяч рублей в год» (III-145). Понимается как бы само собой, что автор упреков никакого отношения к «мешанине» не имеет; он разглядывает ее откуда-то извне, порицает ее как посторонний; себя ограждать ему не от кого и незачем — он не навлек на себя ничьих обид. Правда, его пытались втянуть в предосудительную практику преследования и устрашения. Но он не дался. «Я себе ставлю в особую заслугу то, что за время моего премьерства в Петербурге было всего убито несколько десятков людей и никто не казнен, во всей же России за это время было казнено меньше людей, нежели теперь Столыпин казнит в несколько дней» (III-62).
