Никакие самые жестокие репрессии не могли, однако, задержать подъема классовой борьбы. Несмотря на драконовский режим военного времени, в стране неудержимо назревал революционный кризис. Массовые выступления прошли в течение 1915–1916 годов на шахтах Донбасса, в рабочих районах Нижнего Новгорода (в особенности Сормова), Тулы, Екатеринослава, Харькова и других промышленных центров и, разумеется, главных из них — районов обеих столиц. Отсюда, из очагов рабочего движения, революционное брожение в годы войны перебрасывается в деревню (разгром и поджоги помещичьих имений, «бабьи бунты», потравы полей и лугов), на национальные окраины (восстание в Казахстане), в армию (братание солдат со стачечниками и демонстрантами, антивоенные вспышки в гарнизонах и частях, в русских экспедиционных войсках во Франции и Греции). Конец 1916 года отмечен напряженной борьбой партии за подготовку масс к революции. «Довольно терпеть! — писали в своих листовках большевики Екатеринбурга. — Пора самим положить конец этой бессмысленной войне». «Готовьтесь к решительному бою со своими угнетателями», — обращались к трудящимся ростовские большевики.
Широко разливалась по стране волна народного недовольства и возмущения, эпицентр же грядущей бури определялся, конечно, в обеих столицах. Здесь формировались ведущие, ударные силы надвинувшейся революции. Сосредоточившие более 40 процентов всего рабочего класса России, эти два района были в годы войны очагами большинства стачек. Один Петроград дал по декабрь 1916 года 30 процентов участников всех стачек вообще и 75 процентов участников стачек политических. Петроградские забастовки и демонстрации, вспыхнувшие в начале января 1917 года, в 12-ю годовщину «Кровавого воскресенья», были и началом народных волнений, развернувшихся в Февральскую революцию.
Именно такого конечного исхода больше всего и боялся Николай II: разрушения его власти и трона новым, небывалым ударом очередной революционно-демократической волны. Он хочет, подстраховав себя Священным союзом с кайзеровским райхом, раз и навсегда «подморозить Россию так, чтобы она не жила».[11] Тайное или явное желание замирения с кайзером звучало в устах разных лиц так:
М. М. Андроников, князь: «Не будем, господа, забывать пятый год. По мне, так уж лучше пусть немцы отрубят нам хвост, чем наши мужички голову».[12]
Г. Е. Распутин: «Лучше Германия, чем революция».[13]
Он же: «Германия слишком сильна для нас, чтобы мы рискнули с ней бороться. К тому же она ничего, кроме добра, нам не делает».[14]
В. И. Бреев, монархический лидер: «Франко-русский альянс этот несчастная ошибка… дружба ястреба с медведем: один — в небесах, другой — в лесах, и оба друг другу ни на что не нужны… Для нас была бы полезнее дружба с Германской империей — дружба каменная, железная…»[15]
Т. Е. Боткина, дочь лейб-медика: «Они (царедворцы. —
А. А. Мосолов, бывший начальник канцелярии министерства двора: «Он (Фредерикс. —
В. Н. Воейков: «Они (революционные власти. —
И аристократы типа Андроникова, и служаки типа Воейкова настойчиво твердили: «Не забывайте о пережитом в пятом году». Но дело в том, что события начала века уже не были мерилом. Народный счет Николаю II с 1905 года намного возрос.
Ведь за два с половиной года воины русская армия потеряла столько же людей, сколько все остальные армии союзников, вместе взятые.
Протест народный назревал не только в России. Брожение нарастало и в других концах Европы, в странах обеих коалиций. Но Романовым будущее предвещало особенные неприятности.
С осени четырнадцатого года Николай много ездил по стране, по фронтовой зоне.
Дворцовый комендант Воейков потом подсчитал, что до февраля 1917 года императорский голубой поезд (вместе со следовавшим за ним свитским) наездил более ста тысяч верст.
Главный маршрут: Царское Село – Ставка, которая при Николае Николаевиче находилась в Барановичах. В первый раз царь приехал сюда 20 сентября 1914 года. Поезд его спрятали в ольховой роще на специально построенной колее.
