У Никитских ворот ветер резкими рывками набрасывается на прохожих. Пахнет сыростью, землей, ландышами, так, точно растут они тут, на мостовой, под ногами. Пустынно. Тяжелые дома загораживают бульвары. Окна поблескивают черными впадинами. Магазины заперты, торговать нечем. Одна аптека открыта: умирающим не отказывают в помощи. Зайти?
В аптеке тусклое одиночество. Безнадежно серый субъект что-то бормочет у окошка "Прием рецептов": "Я вас прошу...". В окошечке старая еврейка. "Я вас умоляю..." Аптекарша похожа на сфинкса. "Если вы не сжалитесь, я застрелюсь на ваших глазах...". Она покачивает головой: "Без печати я не имею права". Серый субъект извивается, точно он без костей. "Каменная женщина!" Она вовсе не каменная. Усталая, печальная и неумолимая. Серый субъект клянчит. "Не могу нарушить закон". - "Тебе еще дорога твоя жизнь?.." - "Не пугайте меня, это лишнее". - "В кармане у меня бритва", - угрожает субъект.
Славушка перебивает: "Разрешите позвонить по телефону?" Аптекарша смотрит на мальчика. "По служебному делу или просто так?" - "Просто так". "Звоните". - "Я могу заплатить..." - "Оставьте. - Аптекарша покачивает головой. - Какую ценность имеют наши деньги?.. - На мальчика аптекарша смотрит еще загадочнее, чем на морфиниста. - Звоните, я сказала...". Славушка снимает трубку: "Дайте Кремль". - "Не надо", - говорит морфинист. "Это Кремль?" - переспрашивает Славушка. "Не надо, - повторяет морфинист. Я уйду...". Он отскакивает от окошечка. Хлопнула входная дверь. "Это квартира Арсеньевых?" - К телефону подходит тетка. Равнодушно-вежлива. "Я хочу зайти..." - "Когда? Сейчас? Что-нибудь случилось?" - "Завтра я уезжаю, проститься..." - "Заходи, конечно..." Исчезновения его не заметили бы.
"Зачем вы его напугали?" - спрашивает аптекарша. "По крайней мере, он ушел..." - "Я ничего не боюсь, а ему вы не дали выплакаться, - говорит аптекарша. - Я уже видела все". - Она стара и мудра.
На улице еще темнее. Может, лучше бы посидеть с дедом? Он еще что-нибудь бы сказал. "Унион". Мальчик помнит этот кинематограф. На этот раз он не успел в нем побывать. Нет времени на развлечения. Осенняя ночь торопится. Оперетта Потопчиной. Консерватория. Университет. Все такое знакомое. Зачем он идет к Арсеньевым? Родственные отношения он не очень признает, а Арсеньевы и того меньше. Все, что было оставлено в Москве, сдвинуто в прошлое. Однако он идет. Что-то все-таки нужно, если идет.
Каменная громада Университета. Alma mater дедов и прадедов. Направо Манеж. Налево Охотный ряд. Часовня Иверской Божией Матери. Красная площадь.
Здесь еще пустыннее, чем где-либо в городе, и ночь призрачнее, чем где-либо, здесь бродит вся русская история.
Подходит к Спасским воротам. Заходит в будку у ворот. За стеклом дежурный в военной форме. "Вы к кому?" - "К Арсеньевым". - "Сейчас поглядим. Фамилия?" - "Ознобишин". - "Да, пропуск заказан".
Красноармеец в воротах смотрит поверх мальчика, пропускает, почти не глядя.
Ночь. Ночь. Поздняя осень. Белые дворцы. Мелкий дождь то перестает, то брызжет. Пустынная мостовая.
Вот прошел кто-то мимо и замолк. Тысячи ветров пронеслись над этими булыжными плитами. Дворцы. Соборы. Канцелярии. Никто не обращает внимания на затерявшегося подростка. Он идет медленно, не торопясь. Не очень охотно идет он к Арсеньевым. Не ждет от них ни помощи, ни советов, ни пожеланий. Да ни в чем этом он и не нуждается. Он выбрал путь, и никому не дано ни остановить его, ни поторопить.
А ночь гудёт, шумит над страной, переливается песнями, выстрелами, речами, ветер швырнет в лицо пригоршню дождя и мчится дальше, земля пузырится, пучится, как на дрожжах, и лишь через много лет вскипят по стране засеянные поля.
Длинный дом с высокими окнами. Офицерский корпус. По стертым каменным ступеням поднимается на второй этаж.
Коридор. Бесконечный темноватый коридор. Желтая лампочка. Двери направо и налево.
Славушка наперед знает, как его встретят, что скажут и чего не скажут.
