Вечером школы превращались в избы-читальни. Учительницы плакались: "У нас школьные тетради не проверены". - "Уж как-нибудь ночью, а это дело тоже откладывать нельзя". В школу сгоняли старух и допризывников. "Бабушки, будем учиться грамоте..." К большевистским затеям уже привыкли, не отвертишься. Слава начинал с чтения. Вслух. Читал "Дубровского". Иногда "Барышню-крестьянку". Реже стихи Некрасова. Потом приступала к делу учительница. "Слова состоят из букв... Буквы складываются в слоги..." Ученицы напряженно смотрели на черную доску. "Попробуйте записать". Ознобишин снова читал, на этот раз какую-нибудь статейку из газеты. "Могли бы и сами прочесть. Дайте срок, к весне начнете читать". Ночевать он оставался в школе, а наутро отправлялся в следующую деревню. Все это было бы скучно, если бы перед ним не возникали очертания преображенной страны.
В нем чувствовалась одержимость, которая действовала на окружающих. Ему не надоедало переезжать из деревни в деревню, беседовать со стариками, собирать молодежь, повторять изо дня в день: учиться, учиться... Учиться коммунизму!
Его одержимость заражала даже его противников. Уж на что были чужды коммунистические идеи Павлу Федоровичу, даже он посочувствовал если не идеям, то их проповеднику. В один из редких наездов домой Слава сразу устремился на кухню, заложил руки за спину и прижался к печке.
Маленький, посеревший от холода, он точно вбирал в себя тепло от печи.
Тут зашел на кухню Павел Федорович, достать уголька, прикурить, а увидел, можно сказать, своего классового противника.
- Замерз?
- Немного.
- Домой надолго?
- С утра в Каменку.
Павел Федорович хмыкнул, закурил, ничего больше не сказал, молча ушел, минут через десять вернулся, швырнул на лавку овчинный полушубок.
- Примерь.
- Откуда это?
- Отчима твоего полушубок. Шили, когда помоложе тебя был. Вырос из него, вот и завалялся в старых вещах. Сейчас как раз на тебя.
Оставил полушубок и ушел.
Надежда подала обновку мальчику:
- Примерь, примерь...
Теперь Славе полегче будет в поездках. От Федора Федоровича он мог принять подарок.
- Годится?
- В самый раз.
Надежда даже попрекнула:
- Ты вот не ладишь с хозяином. А будь ты поглаже, и он будет послаже.
"Может, он рассчитывает дождаться от меня керосина, - подумал Слава, так это напрасные надежды".
- Исть хочешь? - спросила Надежда и, не ожидая ответа, пересыпала со сковородки в зеленый эмалированный тазик зеленую от политого на нее конопляного масла картошку и положила прямо на доски стола с пяток соленых огурцов, - Хлеб-от такой, что лучше без хлеба.
Поев, он спросил:
- Мама у себя? А Петя?
- Петька на хуторе, ремонтирует с Филиппычем инвентарь.
Прошел в комнаты. Вера Васильевна сидела за столом, поправляла школьные тетрадки. Перед ней тускло светилась коптилка с конопляным маслом - на мгновение ему опять стало стыдно. Он бы мог принести матери керосина, не портила бы глаза, но какой несоизмеримо больший стыд охватил бы его, если бы он это сделал, - он виновато подошел к матери, прижаться бы к ее русым, пушистым и мягким волосам, поцеловать ее, но это тоже стыдно, он уже взрослый.
- Прибыл?
- Давно прибыл.
- Пойдем покормлю.
- Надежда покормила.
- Надолго?
- До завтра...
Вера Васильевна отложила тетрадки в сторону, повернулась к сыну.
- А сам ты собираешься учиться?
- Собираюсь.
- Иван Фомич жаловался на днях на тебя: в министры он, может быть, говорит, и выбьется, но министр без образования - это все равно, что мужик без земли.
- Так образование приобретается не только у школьной доски.
- Очень уж ты самонадеян.
Он все-таки подошел к матери, поцеловал ей руку.
- Я ведь, мама, думаю не только о себе.
Проснулся Слава еще затемно. Ветер за окном шаркал по стеклу веткой яблони. Мама спала, дыхание ее почти не слышно, а Петя посвистывал, посапывал во сне, уставал за день, усталость рвалась из его легких.
Мама услышала, как Слава одевается.
- Встаешь?
- Пора.
Она достала сверточек.
- Возьми хлеб. Настоящий.
Слава поколебался и взял. Давно он не ел настоящего хлеба.
Кто-то вознаградил маму за какой-нибудь медицинский совет. В Поволжье голод, об этом сообщали газеты, для голодающих собирали пожертвования, волны голода докатились и до Орловщины, особо бедственного положения не было, от голода не умирали, пшено и картошка еще водились, но в хлеб их не подмешивали, толкли и добавляли к ржаной муке лебеду.
Петя спал, нога у него свешивалась из-под одеяла. Слава подошел к брату, погладил по ноге, и Петя, не просыпаясь, спрятал ногу под одеяло.
Во дворе темно, холодно, мерцали еще утренние звезды, тявкали вдалеке собаки, уныло, нехотя, только еще просыпались.
Ознобишин пошел к исполкому. Казалось, на улице потеплело, полушубок все-таки здорово согревал, даже Павел Федорович способен на человеческие чувства.
У коновязи, вся в инее, дремала запряженная в розвальни дежурная лошаденка. В коридоре, закутавшись в тулуп и привалясь к стене, спал на лавке дежурный возчик.
Слава склонился над ним:
- Поехали?
- А Дмитрий Фомич не забранит?
- Договорились мы с ним...
Сперва в Каменку, оттуда в Критово.
