Панков его хорошо знал, двадцати пяти ему нет, а успел и в дезертирах побывать, и на фронте, женат, двое ребятишек, любит возить начальство, жалованья ему не платят, но он надеется на поблажки по налогу...
- Что тебя из дому гонит, Николай? - спросил Панков больше для гостей, чем для себя.
- Ндрав такой! - весело, хоть и без особой ясности, объяснил Николай. Знакомства люблю заводить.
Ехали полем, с одной стороны тянулись овсы, с другой - подсолнухи, в стороне синел лес.
- Семечек хотите? - спросил Николай, придерживая лошадей. - Эвон какие подсолнухи!
Можно бы, конечно, пощелкать семечки, две-три головки никому не убыток, но положение обязывало отказаться.
- Нет уж, не надо...
Проехали еще с полверсты.
Николай остановил лошадей.
- А я все же наломаю подсолнухов, - сказал он, соскакивая с козел.
- Да не надо! - крикнул Ушаков.
Но Николай уже скрылся, слышно было, как трещат стебли.
- Неудобно, - пробурчал Слава. - Увидит кто...
Панков согласен с Ознобишиным, не в убытке дело.
- Пойду позову...
Выпрыгнул из пролетки, побежал следом за Николаем.
Хоть и вызвездило, все равно ничего не видно.
- Только время теряем, - заметил Слава с досадой.
И вдруг - выстрел!
Откуда бы это?
Еще!
Стреляют...
Панков побежал обратно, перескочил канаву...
Ушаков перегнулся через козлы, схватил вожжи и погнал лошадей.
- Н-но!
Сам потом не мог объяснить, испугался ли он или его подтолкнула предусмотрительность.
Лошади понесли.
- А Панков? - крикнул Слава Ушакову.
Панков на ходу вскочил в пролетку. А со стороны подсолнечников выстрелы. Один, другой, третий...
- Где Николай? - Слава схватил Ушакова за плечо. - Стой!
- Гони! - заорал Панков. - Гони!
- Да ты что, очумел? - закричал Слава. - Николай-то остался...
- Ничего, не пропадет, - пробормотал Панков, переводя дыхание, - на своем поле не заблудится.
- На своем?
- Ну, на нашем, на колпнянском.
- А если убьют?
- Не убьют, - зло сказал Панков. - За две хворостины не убьют. Дадут по затылку в крайнем случае. Сам виноват, не мы его, а он звал за подсолнухами...
Отнял вожжи у Ушакова и погнал лошадей.
Слава не соглашался с Панковым, но тот так свирепо гнал лошадей и так свирепо молчал, что с ним было лучше не связываться.
Выстрелы стихли, лошади пошли ровнее, и летняя безмятежная ночь вступила в свои права.
- Нет, я не согласен, - сказал Слава. - Может быть, повернуть?
- На-кась, выкуси, - буркнул в темноте Панков, и было непонятно, что именно он предлагал выкусить. - Лучше было бы, если б вас перестреляли?
Изумление прозвучало в голосе Ушакова:
- А ты думаешь...
- Ничего я не думаю, - уже спокойнее отозвался Панков. - Черт-те кто там стрелял, может, и вправду стерег подсолнухи, а может, и нарочно ждал, чтобы полезли мы за подсолнухами.
29
Вспоминая о Колпне, Слава упрекал себя за то, что взял в подарок книжку, узнай о подарке Панков, он вполне бы мог вообразить, что именно книжка и побудила Славу сохранить Федоровым дом.
Слава показал книжку в укомоле. Железнов обнаружил полное равнодушие, а вот Ушакову стихи понравились. "Такие же трогательные, как некоторые романсы", - сказал он.
Отчасти вроде наставления Фране Слава выразительно прочел:
Лучшая девушка дать не может
Больше того, что есть у нее.
- Как, как? - воскликнула Франя. - Дай мне это переписать!
И вдруг книжка пропала!
Слава вернулся вечером домой и перед сном хотел почитать стихи. Протянул руку за книжкой и не нашел. Поднял с подушки голову - книжки нет. Куда она запропастилась? Вскочил с кровати... Нету! Перерыл все на столе. Нет!
Лежал и злился, дождался утра, отправился к Фране.
- Ты у меня взяла "Жемчуга"?
- А я и не знала, что у тебя есть жемчуга!
- Книжку, книжку, не остри, помнишь, я тебе читал?
- Не нужны мне от тебя ни жемчуга, ни бриллианты!
Обидно, что книжка исчезла, но прошло несколько дней, и Слава примирился с пропажей.
И тут в укомол поднялся Селиверстов и передал Ознобишину, что его разыскивает Семин.
Слава позвонил:
- Ты чего, Василий Тихонович?
- Зайди к нам...
Вызов не удивил Славу, время было еще тревожное, то тут, то там происходили события, требовавшие вмешательства следственных и карательных органов, возникали обстоятельства, при которых Семину приходилось иногда обращаться к Ознобишину.
Уездная Чрезвычайная комиссия помещалась в маленьком кирпичном особнячке, и особнячок этот мрачных ассоциаций у жителей города не вызывал, заподозренных в серьезных преступлениях отправляли в Орел, а местная ЧК преимущественно занималась сбором всякой информации, скромные масштабы ее деятельности огорчали Семина, и при первой возможности он старался проявить себя во всем блеске.
У входа в особнячок сидел солдат и щелкал от скуки семечки. Ознобишина он знал и пропустил, даже не выписав ему пропуск.
- Ну вот я, - сказал Слава Семину. - Пришел.
- Я вызывал тебя, - поправил его Семин.
- То есть просил зайти, - поправил его Слава.
- Я вызывал тебя, - повторил Семин.
Он вступал в игру, потому что Семину нравилось играть роль следователя, даже если это и не требовалось обстоятельствами.
- Что у тебя ко мне? - спросил Слава. - Опять где-нибудь кулаки избили батрака?
Семин выжидательно молчал.
