А Никиту Ушакова ожидала удивительная судьба! Он хотел поступить в Институт востоковедения и поступит туда. Подружится с обучающимися в Москве индусами, и они уговорят его уехать в Индию, где он будет преподавать русский язык, обучать индийских юношей читать Ленина. Потом вступит в Индийскую коммунистическую партию и очутится в самой гуще политической борьбы. Иногда от него будут приходить письма - матери, сестре, товарищам по институту. Потом переписка оборвется, и лишь спустя много лет станет известно, что он погиб в борьбе за освобождение Индии. Удивительная судьба крестьянского паренька из-под Малоархангельска!
А пока что уездный комитет комсомола обсуждает персональное дело Ушакова.
Его осуждают за то, что он связался с артелью мещан, арендующих фруктовый сад у горсовета, что за плату вскапывал огороды, за участие в Церковном хоре...
Впрочем, согласен с этим и сам Ушаков.
Ознобишин тоже осуждает Ушакова, но говорит и о том, какой это ценный и талантливый человек...
Франя Вержбловская даже пожалела Никиту:
- А почему бы не создать хоровой кружок при клубе?
Железнов пошел дальше:
- Попросим отдел народного образования оплачивать Ушакову из средств, ассигнованных на внешкольную работу...
Ушаков сидел расстроенный и счастливый, выговор он заслужил, но снисходительность товарищей говорила о многом.
И только в конце заседания Коля Иванов спросил:
- А все-таки, ребята, кто же написал эту анонимку?
- А ты как думаешь? - обратился Железнов к Ушакову.
- Не знаю, - искренне признался Ушаков. - Ни на кого не могу согрешить.
- А все-таки? - настаивал Иванов. - Неужели у тебя нет врагов?
Ушаков задумался.
- Пожалуй, что и есть...
И дал достойный и правильный ответ:
- У меня те же враги, что и у Советской власти.
32
Точно руки обиженных женщин, тянутся хрупкие ветви кленов, трепещут в воздетых кверху руках желтые и розовые платочки, а ниже поникли кусты шиповника, листва облетела, но еще блестят на солнце покрытые лаком оранжевые ягоды, будто кораллы развешаны на ветвях, а еще ниже островки повядшей серо-зеленой травы, пахнущей зверьем, лесом, изморозью. Последние причуды осени.
Федосей приколачивает у крыльца отставшую дощечку - тюк-тюк по гвоздику, тюк-тюк по гвоздику...
Вот уж кто заботится о сохранности астаховского дома, будто век ему в нем коротать!
Нет, чтобы подумать о себе, - полураздет, полуразут, ведь зима на дворе...
- Боишься, Федосыч?
- Кого?
- Зимы, Федосыч.
- А чего ее бояться? Смена времен...
Слава в Успенском, получил недельный отпуск "по семейным обстоятельствам" - "надо повидаться с мамой, тысячу лет не видел", - да и, кроме мамы, есть с кем еще повидаться, а сам все говорит и говорит с Федосеем...
Вошел в дом, в комнату, где жили мама и Петя, мама сидела за столом, проверяла тетради.
- Откуда ты?
- Приехал повидаться с тобой.
- Но ведь и не без дела?
- Без дела!
Он приник к матери, поцеловал руку, потерся головой о ее волосы...
- Надолго?
- На неделю.
- Ты давно не баловал нас с Петей своим присутствием...
Какая мама хрупкая и трогательная! Он давно уже перерос маму, впрочем, не так давно, - давно ли он вместе с мамой цеплялся за вагонные поручни, и мама умоляла пассажиров пожалеть замерзшего ребенка...
- Ну а как вы?
- Как видишь, живем.
Мама не вдавалась в подробности.
Достал из портфеля коробку конфет и бутылку сухого крымского вина скромные дары нэпа, появлявшиеся иногда в Малоархангельске.
Мама укоризненно покачала головой:
- Ты бы лучше купил себе носки.
- Петя на хуторе?
- Как всегда.
- Кто вместо Ивана Фомича?
- Евгений Денисович, сразу же занял его квартиру.
- Ирина Власьевна уехала?
- Еще летом.
- А как он с тобой?
- Вежлив и равнодушен.
Разговаривали обо всем и ни о чем, перескакивали от предмета к предмету.
- Мама, я пройдусь?
- Ну вот, а говорил, что приехал к нам.
Заходит к Тарховым. Отец Валерий возится в огороде. Соня играет на старом клавесине. Нина читает.
Идет навестить Введенского. Дверь забита крест-накрест досками. Уехал? Слава об этом еще не слышав.
Не выдерживает и заходит в исполком, хотя дал зарок не появляться попусту в исполкоме.
Там мало что изменилось, за своим дамским столиком Дмитрий Фомич, а за столом Быстрова Данилочкин.
- Прибыл порастрясти наш молодятник? - спрашивает Данилочкин.
- Да нет, Василий Семенович, - отвечает Слава. - Отпуск, приехал повидаться с мамой. Погуляю немножко, отосплюсь.
- Добро, - соглашается Данилочкин. - Да и за девками пора уже тебе бегать, эвон как вымахал, был воробьем, а стал соколом.
- Ну какой из меня сокол, - смеется Слава.
Однако он не избегает встреч, нет, не с девками, а со старыми товарищами, заходит к Ореховым, к Елфимовым, к Кобзевым, все уже повзрослели, у каждого свои интересы, но с Ознобишиным говорят охотно и откровенно.
Вечером мама отпраздновала приезд Славы, вернулся с хутора Петя, сели за стол втроем, откупорили вино, разлили по чашкам.
- Я даже вкус вина забыла, - сказала мама.
Утром Петя позвал Славу на хутор:
- Походим по саду, поможешь перебрать яблоки.
- Попозже, - сказал Слава. - У меня в Успенском дела.
