- У тебя есть склонность к преувеличениям... Трудно допустить, чтобы человек решился на такое саморазоблачение. Впрочем, это пустой разговор. Может, он придумал все это для того, чтобы отравить тебе жизнь? Если ты поверишь, это надолго оставит в тебе осадок...
Слава видел: Шабунин не верит в насильственную смерть Быстрова.
Слава умоляюще смотрел на Шабунина, а тот смотрел на Ознобишина, и чем горячее тот настаивал на своей версии, тем понятнее становилось ему состояние души Ознобишина. Слишком многим был Быстров для этого парня, и потому вопреки фактам он не позволит развенчать своего героя. Иллюзия?.. Дай бог ему пронести эту иллюзию сквозь всю свою жизнь!
И, однако, суровый долг учителя - кем иным должен быть Шабунин для Ознобишина? - повелевал Шабунину иллюзию эту разрушить.
- Семин мне иначе докладывал, а он человек осведомленный... Впрочем, не мешает тебе самому поговорить с Семиным. Расскажи ему обо всем, он поможет тебе разобраться.
Слава с горечью подумал, что Быстров Шабунина уже не интересует, "спящий во гробе мирно спи"...
На другой день после работы Слава пошел к Семину. Кирпичный особнячок в три окна с железными решетками на окнах. Недавно здесь помещалась УЧК, уездная чрезвычайная комиссия, теперь вывеска сменилась - "Уполномоченный Государственного Политического Управления".
Семин и стал этим уполномоченным.
Тесный кабинетик, на столе школьная чернильница-непроливайка, школьная ручка, промокашка.
- Здравствуй, Василий Тихонович.
- Здравствуй... товарищ Ознобишин.
- Мне велел зайти... - к вам? к тебе? к тебе! - зайти к тебе Афанасий Петрович...
- Да, товарищ Шабунин звонил, - подтвердил Семин и откинулся на спинку стула. - Так что у тебя?
- Был в Рагозине, и, видишь ли... Быстрова, оказывается, убили!
- Почему же ты так решил?
- Сказал человек, который сам участвовал в убийстве...
Он не мог говорить с Семиным с той непосредственностью, с какой говорил с Шабуниным, поэтому и сосредоточился, чтобы возможно точнее передать подробности встречи с Выжлецовым.
- Погоди, пожалуйста...
Семин достал из стола пачку чистой бумаги и приготовился записывать.
Слава сосредоточился еще больше, слово не воробей, говорить надо ответственно, только то, что запомнил на самом деле.
Он рассказал, как происходили похороны, как вернулся с Быстровой, как Выжлецов попросил подвести, рассказал даже о разговоре с Сосняковым.
Семин все записывал и записывал, иногда жестом показывал, чтобы Слава говорил медленнее, и писал, писал, покрывая четким размашистым почерком листок за листком.
Слава надеялся, что Семин проявит хоть какое-то волнение, ведь он знал Быстрова не меньше Славы, возможно, именно Быстров давал Семину рекомендацию в партию, но Семин остался безучастным до конца рассказа.
- Все? - спросил Семин.
- Все, - сказал Слава.
- Пустое дело, - сказал Семин.
- Что - пустое дело?
- Все, что ты сейчас рассказал, - сказал Семин, - все это маловероятно.
Слава не верил своим ушам.
- Зачем же Выжлецову наговаривать на себя?
- Чтоб напугать тебя, - снисходительно объяснил Семин. - Участвуй он на самом деле в убийстве, никогда и никому бы об этом не рассказал. Думаешь, ему следом за Быстровым в петлю захотелось? Подтвердись твой рассказ, Выжлецову высшей меры не миновать.
- А все эти подробности?
Семин поиграл школьной ручкой, ловко покрутил, обмакнул перо в чернильницу и сделал на листке пометку.
- Послушай, Ознобишин, ты читал писателя Достоевского? А я читал. Не положено рассказывать о совещаниях в ЧК, но тебе скажу. Голикова знаешь?
Кто в Орле не слышал о Голикове? Это был, фигурально выражаясь, карающий меч пролетарской революции, а проще - недавно председатель Орловской губчека, а ныне начальник губернского отдела ГПУ.
- Так вот, Яков Захарович, - ну как же, для Семина Голиков просто Яков Захарович! - говорил нам на совещании: очень советую обратить внимание на писателя Достоевского, прочтете не без пользы, выдающийся криминалист. Поверишь ли, я пять ночей читал...
- С чем тебя и поздравляю. Только при чем тут Достоевский?
- А при том, что это только у Достоевского преступники приходят в следственные органы и сами каются в содеянных преступлениях.
Выжлецов оказался прав, не верил Семин Ознобишину.
- Но ведь Быстрова вынули из петли?
- Нервишки не выдержали, спился. У меня на эту тему множество донесений.
- Василий Тихонович, ты же знал Быстрова, разве он способен был полезть в петлю?
- Способен. Характерный случай перерождения. Оторвался от масс. Опустился. Что ему еще оставалось?
Славе вспомнилась остренькая мордочка Выжлецова.
Нет, Выжлецов не врал, он почувствовал свою силу...
Сердце Славы раздирала жалость к Быстрову. Пропасть так бессмысленно, зазря...
Глухое раздражение нарастало в нем против Семина. Он указал на пачку исписанной бумаги.
- Для чего же ты записал мой рассказ?
- Для архива, - любезно объяснил Семин. - На всякий случай. Может, когда-нибудь и пригодится.
Слава зло посмотрел на Семина.
- Значит, Выжлецов останется безнаказанным?
- Не было преступления, не будет и наказания.
- А я уверен, что Выжлецов преступник.
