Александра Семеновна замерла, Быстров не умел шутить и никогда ее не пугал.
- Семен Дмитриевич... - сказал Быстров и смолк.
- Убит?
- Да.
Она высвободилась из его рук, не заплакала, не закричала.
- Говори.
Семен Дмитриевич Харламов командовал дивизией. Какой-то его штабист перебежал к белым и указал местонахождение штаба. Харламова захватили. Предложили перейти на сторону деникинцев, соглашались сохранить за ним генеральское звание, обещали доверить дивизию. "Я служу Советам вот уже год, - сказал генерал Харламов, - служу не за страх, а за совесть, дело рабочих и крестьян должно победить, Красная Армия разобьет вас..." Его предали военно-полевому суду и приговорили к смертной казни. Предложили просить о помиловании. Харламов отказался. Казнили его на площади. Выжгли на груди пятиконечную звезду. Харламов поднялся на помост, отстранил палача. "Отойди, - сказал Семен Дмитриевич. - Я служил рабоче-крестьянской власти и сумею за нее умереть". Сам накинул себе петлю на шею...
Александра Семеновна не проронила ни слова.
Встала, как всегда, постелила в классе постель и подошла к мальчику.
- Сегодня я буду спать на твоем месте, - сказала она. - А ты ложись вместе со Степаном Кузьмичом.
Ушла и закрыла за собой дверь.
34
Быстров и Славушка проснулись одновременно.
Славушка собрался, как на пожар.
Быстров приоткрыл дверь в класс. Александра Семеновна сидела за партой. Славушка так и не понял: ложилась она или нет.
- Шура, мы едем...
- Хорошо, - безучастно отозвалась Александра Семеновна.
Быстров вывел из сарая Маруську, вскочил в седло и обернулся:
- Удержишься за спиной?
Славушка уцепился за всадника, Маруська рванулась, они понеслись.
Домчались до леска позади Кукуевки, там Быстрова ждал отряд.
Подозвал Еремеева:
- Есть запасной конь?
У Еремеева в запасе было все - и конь, и оружие, и даже лишняя шинель, хотя и не по росту мальчику.
Еремеев вопросительно взглянул на Быстрова.
- На Корсунское, - сказал тот. - Дошел слух, собирается наша княгиня наделать глупостей...
Единственную титулованную помещицу в волости - княгиню Наталью Михайловну Корсунскую - Быстров называл нашей потому, что в ранней молодости Степана Кузьмича она его опекала, в четырнадцатилетнем возрасте Быстрова взяли в помещичий дом поваренком, он показался молодой Наталье Михайловне удивительно смышленым мальчиком, и она надеялась, что со временем из него получится неплохой повар. Но Быстров провел на барской кухне менее года, ему быстро наскучило шинковать капусту и крутить мороженое, он удрал из родного села к дальней родне в Донбасс и работал на шахте, пока его не призвали в армию.
Наталья Михайловна была вежлива с прислугой, вежлива была и с поваренком, со Степочкой, у Быстрова сохранились о ней добрые воспоминания, после революции Корсунских потеснили, землю и скот отобрали, но самой Наталье Михайловне с сыном и сестрой позволили остаться на жительство в бывшем своем доме.
Однако бывшие помещики многим на селе были как бельмо на глазу.
С приходом деникинцев они опять как бы вышли на сцену и провожать отступающее белое воинство собрались даже слишком демонстративно.
По этой причине Сосняков и не находил себе места.
Принимался читать - не читалось, принимался подлатать старые валенки дратва не продевалась. А рядом гремела ухватом мать, с шумом ставила в печь чугуны с картошкой, заметно серчала, с утра была не в духе.
- Ты чего? - спросил Иван мать.
Она шаркнула ухватом по загнетке.
- Молебствовать собираются!
- Кто собирается?
- Известно кто - господа! - Все уже знали, что княгиня провожает сына в деникинскую армию. - Неужто наши не совладают с белыми?
- Как не совладать, когда их гонят?
- Гнали бы, сидели бы господа дома!
Наступили решительные дни. Алешка уйдет, всем дезертирам пример. Нельзя ему покинуть село.
После того как Ивана выбрали секретарем комсомольской ячейки, он избегал встреч с Корсунскими, конфликтовать как будто было не из-за чего, но и здороваться тоже не было охоты; однако тут исключительное обстоятельство.
Иван дошел до усадьбы, дождался, когда Аграфена Ниловна, бывшая княжеская кухарка, выскочила зачем-то во двор.
- Ахти, кто это?
- Вышли сюда князька...
Алеша не заставил себя ждать, спустился с террасы, остановился у клумбы с отцветшими настурциями, взглянул на Ивана и тут же отвел глаза.
- Чего тебе?
Сосняков сказал, что Алеша не должен никуда уезжать, дурные примеры заразительны, это не в интересах самого Алексея, зачем поддерживать то, что должно неизбежно рухнуть, он запрещает Корсунскому куда-либо отлучаться...
В голосе его зазвенели угрожающие нотки.
Алеша не перебивал, лишь постукивал носком сапога по кирпичикам, которыми обложена клумба.
- Что ж ты молчишь? - спросил наконец Сосняков.
Алеша почувствовал, как кровь приливает к лицу. Корсунские ни перед кем не склоняли головы... Она в нем и забурлила - голубая кровь!
- Ты... Как тебя... - Носком сапога Алеша выбил осколок кирпича из земли. - Пятьдесят лет назад тебя велели бы отодрать на конюшне, а сейчас, дискансом выкрикнул Алеша, - иди и радуйся, что нет на тебя управы!
