Бежит в кухню! Завтракают! Павел Федорович. Марья Софроновна. Петя. Надежда. Федосей. Нет только мамы.
Павел Федорович кладет ложку.
— Прибыли? Очень приятно. Где это вы пропадали?
Все смотрят на Славушку.
— Где мама?!
— Нет ее, — спокойно говорит Павел Федорович.
— Петя, где мама?!
— Не знаю.
Что же все-таки произошло, если он способен в эту минуту есть?
— Успокойся, — говорит Павел Федорович. — Цела твоя мама. Тот же дьявол, что мозги тебе закрутил, спас твою мать.
Что же теперь делать?
— Надежда, дай ему ложку!
— А где белые?
— Хватился! Однако ты здесь не очень болтайся, власть еще ихняя…
Он чувствует полное изнеможение.
— Я пойду.
— Куда?
— На сеновал. Посплю.
— Вот и ладно, — облегченно говорит Павел Федорович. — Возьми тулуп. Будто тебя тут и нету…
Кто-то дергает его за ногу. Он весь зарылся в сено…
— Слава! Слав… За тобой Григорий…
Петя знает, что он на сеновале. Пете можно дергать меня за ногу. Славушка никогда не говорил Пете, что любит его, но он любит его. Пете можно дергать…
— За тобой Григорий.
— Какой Григорий?
— Как какой? Исполкомовский.
— А что ему надо?
— Быстров прислал.
Сонная истома убегает, как ящерица.
В кухне Григорий калякает с Надеждой, она побаивается Павла Федоровича, однако кое-какие остатки перепадают Григорию для его кроликов — хлебные корки, капустные обрезки, как-то украдкой дала даже целое ведерко моркови.
— Где Степан Кузьмич?
— В волости, вызывают тебя.
Григорий таращит усы, черные, в стрелку. Надежда правильно говорит: как у таракана.
— Чем это ты деникинцев прогневил?
— Узнали, что комсомолец…
— Они и так знали. — Усы Григория действительно шевелятся, как у таракана. — А люди говорят, ты у ихнего полковника револьвер и деньги украл?
Вот те на! На револьвер он согласен, а на деньги нет.
— Нет, деньги я не брал.
— А чего теряться!
Буквы П уже нет перед исполкомом.
— А я столбы на дрова, — отвечает Григорий на взгляд мальчика. — Охапки три напилю.
— А где…
Славушка не договоривает.
— Родные унесли, — отвечает Григорий.
Быстров в той же комнате, где всегда сидел. Даже удивительно! Белые ушли вперед, — значит, Успенская волость еще под их властью, а в здании волостного правления расположились коммунисты и хозяйничают себе как ни в чем не бывало.
Быстров на обычном месте, за секретарским столиком Семин, Еремеев на диване, а хромой Данилочкин у печки, хотя топить еще рано.
— Можно?
— Заходи, заходи! У нас заседание…
— Степан Кузьмич, где мама?
— В безопасном месте.
— Я хочу ее видеть.
— Увидишь. Мы тут посоветовались и решили, что бумаги, которые ты забрал, надо срочно доставить в политотдел Тринадцатой армии. Возьмешь документы, спрячешь, довезу тебя до Каменки, переберешься через линию белых, это тебе легче, чем взрослому, а оттуда к железной дороге. Змиевка еще в наших руках.
Дело не столько в бумагах, сколько в самом Славушке. Но об этом Быстров ему не говорит. Трехверстка, возможно, не представляет особой ценности, но мальчика надо на время отправить подальше от Успенского. Так за него спокойнее. Вот и решено послать с поручением…
— Что скажешь? — нетерпеливо спрашивает Быстров. — Справишься?
Славушка и озадачен и польщен.
— Я готов, — говорит он. — Хотелось бы только маму…
— Я же сказал, — подтверждает Быстров. — Завезу по дороге. Она у Перьковой, в Критове.
Еремеев хлопает мальчика по плечу.
— Дам тебе наган…
— Ты что, очумел? — возмущается Быстров. — Какое еще оружие? Попадется кому — самый, мол, обыкновенный школьник. Гостил у родных в Успенском, а теперь возвращается в Орел.
Славушка смотрит поверх Быстрова на стену, где еще недавно висел портрет Ленина. Ленин чем-то похож на учителя. На обыкновенного учителя. И еще немножко на папу. Славушке кажется, что он с ним встречался.
— В общем, собирайся. Дома скажешь, везу тебя к себе в Рагозино. Мол, побудешь там, пока не отгонят белых. Оденься почище, потеплее. На сборы час…
Полуправду Славушка сказал только Пете. Нужно, мол, уехать по делу, что за дело, не объяснил, так что в случае чего пусть Петя позаботится о маме.
Он даже поцеловал Петю:
— Ты мне не только брат, но и друг.
Павлу Федоровичу сказал: чтобы не подвергать Астаховых опасности, поживет пока у одного парня в Рагозине.
Такое сообщение Павлу Федоровичу по душе, он велел Надежде сварить на дорогу яиц и сам принес из погреба кусок сала.
Вечерние тени стлались по площади, у коновязи танцевала запряженная в бедарку Маруська, в окнах исполкома отражался багрово-рыжий закат.
Славушка со сборами не задержался.
Быстров критически его осмотрел: курточка из серого сукна, выкроенная из старой шинели Федора Федоровича, брюки из чертовой кожи, ботинки вот-вот запросят каши, брезентовые обмотки, кепочка, мешок о лямками…
— Раскручивай…
Достал из-за пазухи бумаги, завернул в носовой платок, приложил к голени.
— Закручивай.
— Вряд ли кому придет в голову заглянуть за обмотки, — наставлял Быстров. — Никому не позволяй размотать, лучше сунь в костер…
— Как Муций Сцевола, — сказал Славушка.
— Кто?
— Муций Сцевола.
— Что за человек?
— Сжег на огне руку.
— Зачем?
— Показать презрение к смерти.
