Быстров придерживает Маруську. Последние наставления, последние минуты. Еще тридцать, двадцать, десять минут, и мальчик самостоятельно двинется дальше.
— Пакет начальнику политотдела. Не отклоняйся от железной дороги. Политотдел или в Оптухе, или в Мценске.
В низинах стелется туман. Впереди ничего не видно, но по каким-то признакам Быстров угадывает Каменку.
— Хорошо, туман…
В Каменке стоит какая-то тыловая белогвардейская часть, красных войск поблизости нет, остерегаться как будто нечего, но предусмотрительный командир всегда выставляет охранение.
— Постарайся проскочить Каменку в тумане. Не задерживайся в деревне, сразу на большак, верстах в пяти хутор, — не запомнил, когда ехал со станции? Спросишь Антипа Петровича, скажешь, от меня, он нам не раз помогал. Пережди до вечера и дуй прямиком к железке.
Быстров сворачивает в поле, ставит Маруську за стог соломы. Вдвоем спускаются к ручью. Туман так плотен, что белеет даже ночью. Ноги тонут в росе. Быстров знает в волости все дорожки. Славушка обязательно забрел бы в ручей. Ручей узенький, но в темноте можно и в луже вымокнуть.
— По роялю и вверх по тропке, пересекай деревню по прямой…
Каменские мужики ничего лучше не придумали, как вывезти из помещичьего дома концертный рояль и поставить вместо мостика через ручей.
Быстров протягивает Славушке руку и решительно говорит:
— Бывай!
Славушка перебирается по роялю через ручей, отыскивает в траве тропку.
Повыше туман пожиже, темнеют овины и сараи, деревня еще спит, мальчик ныряет в проулок и быстро пересекает улицу.
Вот он и на пути к цели. Предстоит перейти демаркационную линию. По словам Быстрова, это не так-то просто. Как ни беспечен противник, все-таки не настолько беспечен, чтобы не застраховаться от всяких случайностей.
Славушка прошел три или четыре версты, белые не попадались.
Утешался он этим недолго, понимал: добраться до политотдела все равно нелегко.
Как долго будет тянуться эта серая, унылая, пыльная дорога?
Он добрел до изгороди из жердей, за которой ободранные приземистые ветлы, а подальше такие же унылые строения.
По всем признакам это и есть усадьба Антипа Петровича, где Славушке надлежит провести день.
Подошел к воротам. Приперты изнутри кольями. Покричал. Никто не показывался. Посмотрел, не видно ли собак, перепрыгнул через плетень, и сразу из-за сарая показался какой-то дядюх в длинном брезентовом балахоне.
На мальчика уставилось безбородое бабье лицо.
— Тебе чего?
— Антипа Петровича.
— Сдались вы мне…
— Я от Быстрова. Степана Кузьмича.
— Какого Быстрова?
— Председателя Успенского исполкома.
Точно проблеск мысли мелькнул на бесформенном мягком лице, он неожиданно хихикнул и так же неожиданно спросил:
— А он что, жив еще?
Славушка подумал, что это не тот человек, к которому его направил Быстров.
— Вы Антип Петрович?
— Ну я…
— Меня направил к вам Быстров, я иду в Змиевку, день мне надо пробыть у вас, вечером я уйду…
Человек о чем-то думал, как-то очень неприятно думал. Славушке почему-то стало страшно, он решил: если этот человек позовет его в дом, он не пойдет, не знал почему, но не пойдет.
— Куда ж мне тебя деть? — сказал человек. — В дом не пущу, мне бы самому продержаться, ложись где-нибудь у забора, жди…
