— Не верю, — сказала она тихо. — Женщины, милые, не обижайтесь, не могу я ей так сразу поверить. Давайте попробуем уточнить. Ведь Андрей должен передать это в Москву.
Таня не спала целые сутки. Казалось, она забыла, что существует сон, отдых. Не спала и Тамара. О нет, вряд ли они уцелели бы, если бы решились выйти к железнодорожному полотну. Просто Тамара пошла ночевать к знакомым — они жили почти у самой станции, а Таня осталась у соседки.
В полной темноте женщины чутко ловили звуки ночи, голоса на улице, удивительное дело, всегда испуганные, кому бы они ни принадлежали. Даже в грозных окриках фашистской охраны звучал скрытый испуг.
Тихо-тихо бежали по рельсам составы, но неизбежно до женщин доносился дробный перестук колес. И они сверяли время по часам.
Таня была права: график оказался подложным.
Андрей разрешил Тане пойти к Зыковой, но на отдалении за девушкой следовали два о чем-то степенно рассуждавших бородатых крестьянина. Это партизаны решили вести наблюдение за квартирой, где должна была идти беседа.
…Таня вошла в комнату без приглашения, постояла на пороге и спросила, в упор глядя на хозяйку:
— Кого вы хотели обмануть фальшивым графиком?
— Не понимаю, что вам еще от меня нужно. Подумайте, я ведь рискую, мне страшно… Хоть бы постучались.
— Запирайтесь покрепче, хотя это тоже не всегда помогает. Но я хочу знать: неужели вы так поверили фашистам, что наших людей считаете полными глупцами? — жестко сказала Таня. — Учтите, мы знаем о вас все, поэтому не собираемся взывать к вашей совести. Да и вообще, судя по этому поступку, у вас ее осталось немного. Кто составлял вам липовый график?
— Уходите прочь!
— Я спрашиваю, кто составлял подложный график? — прямо переспросила Таня.
— Никто… Я сама. Уходите, я звоню в полицию.
— Звоните, — опустившись в кресло, спокойно произнесла Таня. — Я обожду. Можете покричать в окно, там, внизу, иногда проходят патрули.
Зыкова была ошеломлена. Она сидела, поеживаясь под взглядом Тани, бесцеремонно разглядывавшей ее берлинскую, всю из прозрачных кружев, комбинацию, которая выглядывала из-под распахнувшегося нежно-розового халата.
Зыкова боязливо покосилась на окно — должно быть, сообразила, что девушка вряд ли пришла одна. Выдашь ее, а назавтра сама будешь валяться, пробитая партизанской пулей.
— Я никому ничего не сказала, — умоляюще заговорила Зыкова. — И не скажу, только оставьте меня в покое.
Таня покачала головой.
— Мы зря теряем время. Когда я смогу прийти за точным — вы слышите? абсолютно точным графиком.
Зыкова надолго умолкла. Таня не спускала с нее глаз. Молодая женщина съежилась, постарела, увяла.
— Через два дня, — хрипло произнесла Зыкова.
— Что через два дня?
— Приходите через два дня в это же время. — Зыкова смотрела на Таню с тоской и почти неприкрытой завистью. На эту юную девушку, казалось не ведающую страха. — Вы получите точный график, я перепишу. Но дайте слово, что после этого я смогу жить спокойно.
— Неужели вам кажется, что вы сможете когда-нибудь жить спокойно? насмешливо и зло спросила Таня. — Никаких обещаний я вам не даю, кроме одного: приду через два дня. Но знайте: если со мной что-нибудь случится, если вы солжете, вам этого не простят. Кстати, я и сама стреляю без промаха. До встречи!
Осторожно прикрывая за собой дверь, Таня услышала истерические рыдания. Это забилась в истерике Зыкова. А Таня прислонилась к стене в коридоре, не в силах сбросить с себя сверхчеловеческое напряжение этих нескольких минут. Потом она расскажет товарищам о минувшей беседе спокойно, даже с юмором, но они все равно поймут, ценой какого напряжения сил далась ей эта нравственная победа, как нелегок был самый поединок.
Таня вернулась через два дня, и Зыкова, суетясь, уже не требуя никаких обещаний, буквально задыхаясь от волнения и страха, отдала график. На этот раз он был точным. Вскоре Андрей передавал его в Москву, а копии графика, размноженные за несколько часов, были разосланы партизанским соединениям.
Таня пришла к соседке, крепко обняла ее.
— Дорогая, если бы вы слышали, какие слова говорили о вас наши люди!
Женщина, взволнованная до глубины души, смотрела на Таню и не узнавала ее. Еще совсем недавно эта девчушка лишь нащупывала первые связи, искала поддержки у нее, а теперь эта самая Таня приносит ей благодарность. Удивительная девушка, откуда в ней эта спокойная уверенность, эта неутомимость?
Глубоко растроганная, она все же возразила:
— Что ж меня благодарить? У меня, как видишь, не получилось, чуть не подвела всех.
— О, нет, нет! — Таня вспыхнула. — Ведь это вы нашли ее, Зыкову. Кто бы догадался, что такая вот финтифлюшка… Без вас и у меня бы не получилось.
Все были взволнованы в этот вечер. Таня вспоминала, как при ней давали клятву в лесу партизаны, как торжественно и гордо каждый из них подходил к столу, чтобы поставить свою подпись под этой великой и суровой клятвой, и отсвет красного партизанского знамени падал на мужественные лица. Отсвет партизанского знамени согрел комнату одной из партизанских матерей, как их называли, какие были у «людей из леса» во многих уголках Белоруссии.
