Позднее стало известно, что оккупационные власти приняли решение сделать вид, будто ничего с печатью минской городской управы не произошло.
Просто постепенно все выданные прежде документы начали обменивать на новые, с другой печатью. Весьма нелегкое дело!
Партизан это устраивало: у них было достаточно времени, чтобы воспользоваться печатью городской управы, которую доставила им точно в срок торжествующая Таня.
Люди, ставшие дорогими, уходили, исчезали бесследно, и нельзя было даже оплакать ушедших, как нельзя было позволить себе дрогнуть перед новыми неизбежными потерями.
Горе, которое перенесла Таня, потеряв почти одновременно нескольких друзей, проявлялось у нее в бережливой нежности к оставшимся.
Лишь после войны выяснилось, как много людей, часто незнакомых друг с другом, принимали у себя Таню в Заславле, Родошковичах, Дворищах, Трусовичах. Для встреч с Андреем приходилось пробираться и лесом, и деревнями: дорог был каждый теплый кров, каждый надежный человек, который предупредил бы или укрыл от возможной опасности.
Наташа за это время прописалась в нескольких местах под разными именами. Так было легче встречаться: никто бы не сказал, что часто видел их вместе. И еще Наташины разные квартиры давали возможность всякий раз в наиболее безопасном месте встречаться с теми помощниками, что приносили им нужные сведения.
Таню знакомили с новыми людьми, подпольщиками, связными партизанских отрядов. Среди них была совсем молоденькая девушка, едва ли достигшая семнадцати. Она привлекла Танино внимание запальчивой горячностью, с какой укоряла в трусости своих товарищей. Они пытались, но не сумели узнать, где можно раздобыть оружие.
С материнской мягкостью Таня обняла девушку за плечи, отвела в сторону.
— Тебя зовут Ванда? Я не ослышалась?
— Да.
— Ты комсомолка?
— Конечно!
— Вот что, — медленно заговорила Таня. — Наблюдала я за тобой. Ведь нам предстоит вместе работать. И поняла: ты девушка решительная, смелая, задания готова выполнять безотказно…
Щеки Ванды пылали, но она с удовольствием слушала слова Тани, видимо во всем с ней соглашаясь.
— Однако я с тобой работать, пожалуй, не стану.
— Почему? — Ванда была поражена.
— А вот слушай. — Таня говорила очень решительно. — Мы сегодня собрались тут все вместе. Встретимся ли завтра — сам бог на это не ответит. Каждый из нас ходит по острию бритвы. А ты какая-то неукротимая. Назвала трусами проверенных в деле товарищей, накинулась на них, обвинять начала. Так нельзя. Никто не давал тебе такого права.
Девушка слушала потупившись. Танино внушение сводилось к одному: если Ванда хочет быть полезной общему делу, она должна воспитывать в себе выдержку. Не только вести себя осторожно, избегать опрометчивых, поспешных шагов. Не только не говорить лишнего из опасения, что услышит враг, — не говорить лишнего, чтобы не ранить друга.
— Ты что, плачешь? — Таня растерянно коснулась пальцем мокрой пылающей девушкиной щеки.
— Н-нет. — Ванда торопливо отерла слезы, выпрямилась. — Спасибо. Даю честное комсомольское…
— Верю. Ничего, не стесняйся слез. Это хорошие слезы. И вообще, не отгораживай себя от тех, кто вместе с тобой готов подвергать себя ежеминутному риску. И советоваться тоже не стесняйся.
— А вы… работать со мной будете?
Вместо ответа Таня молча погладила Ванду по руке. Ребенок!..
Всего на два года одна девушка была старше другой. Но годы эти прошли в каком-то ином измерении: прожитое было отмерено не часами, не днями либо месяцами, но событиями, жертвами, испытаниями на величие духа.
Работавшие с Таней понимали, что приказы она получает от кого-то, связанного с Москвой. Это доказывала и ее осведомленность: она всегда могла рассказать о последних сводках Советского Информбюро, обо всем, что касалось положения на фронтах. Она появлялась среди подпольщиков с очередными приказами, которые нужно было неукоснительно выполнить. Вместе с ними разрабатывала план действий. И люди слушали и слушались ее, как старшую, подчиняясь невольно и спокойно ее решимости и тому покоряющему обаянию, которое шло от бережной, нежной ее чуткости к каждому, чья готовность к подвигу уже была подвигом.
Даже мнение свое она высказывала теперь полувопросительно, чтобы не смутить людей, которые были нередко раза в три старше ее:
— Мне кажется, надо сделать так… А по-вашему?
И хотя то, что ей «казалось», было зачастую единственно правильным, людей подбадривало общее участие в решении каждого вопроса…
Ванда прислушалась к советам Тани, стала осторожнее, осмотрительнее.
Детская внешность не вызывала подозрений у самых отъявленных фашистских ищеек. Не до каждого из них доходило, что советские подростки, даже дети, поначалу смертельно напуганные войной, гибелью близких, арестами, начали быстро взрослеть, заполняя редеющие шеренги бойцов за родную землю.
Вскоре Ванда получила от Тани важное задание.
В Минске появились машины гитлеровцев со странными опознавательными знаками, очевидно условными, Ванда должна была расшифровать их.
