У нее упорно допытывались, не знает ли она чего о партизанах, и одно это доказывало беспомощность оккупантов, так и не ощутивших себя хозяевами захваченных земель.
Прикинувшись, как обычно, до ребячества бестолковой, Таня вновь достала свой аусвайс и сказала:
— Не-е, у нас в военной столовой партизанам обедов не отпускают. Не положено.
Фашисты постарались обставить вопросы устрашающе. Возможно, они исходили из убеждения, что у любого местного жителя хоть что-то да удастся вырвать. Таню продержали ночь в холодной камере, били шомполами и плетками, но она упрямо твердила одно и то же, становилась все бестолковее.
Оставалось поверить, что глупенькая девчонка ни о чем не думает, кроме куска хлеба. Избитую Таню отпустили.
С трудом добралась она до Бобров. Несколько дней отлеживалась, металась в бреду, в ужасе пыталась преградить дорогу убийцам. Из отдельных горячечных фраз товарищи поняли: это она пытается защитить Емельяна Кошевого. Забыв о собственных страданиях, рвется спасти его от страшной казни…
А когда Таня поднялась с постели и, осунувшаяся, похудевшая, с огромными — они стали казаться темнее — глазами, впервые вышла за порог, она услышала, что идти в Минск ей уже не придется. Обратной дороги не было: фашистские войска вторглись в партизанский край.
Грозная опасность нависла над партизанами. Их бригады начали отступать на северо-восток, в район озера Палик. Вместе с партизанскими частями ушла из Бобров группа Андрея — он сам, Таня, Юркович и Добрагост.
Обосновались в лесу, поблизости от озера. Людей было много, продуктов недоставало. Начался голод. И изнурительная, без передышки, пальба. Днем фашисты обстреливали партизан с воздуха, ночью — из минометов.
Попытка прорвать блокаду большой партизанской колонной оказалась безуспешной.
Сведения о тех последних днях и минутах ложатся на бумагу отрывистыми телеграфными строчками.
Ночь на 15 июня. Штурмовая группа партизан готовится принять бой на опушке леса. Это северная часть села Маковья. Остальные бойцы, штабы с радистами расположились неподалеку. И где-то среди них — Таня. Это ее последние часы, последние минуты. Постараемся же восстановить последовательно событие за событием.
…Все понимали, что предстоит тяжелый бой, из которого лишь немногие выйдут живыми. Но страшнее смерти представлялся партизанам плен.
Таня пожала руку Андрею, проверила свой пистолет.
Фашисты открыли огонь. Взмыли в воздух и повисли в небе ракеты, осветив пространство между лесом и деревней. От деревни ползли на партизан черные фигурки фашистских солдат. По команде «вперед!» партизаны бросились навстречу.
В фантастичном зеленовато-голубом свете медленно таявших ракет отчетливо обозначались живые черные мишени: одна, другая, третья… Таня не разучилась метко стрелять, но это была ее последняя победа.
Силы партизан таяли. Когда враг пустил в ход шестиствольные минометы, в числе поднявшихся в атаку партизан Тани уже не было…
Погибла разведчица, почти два года проработавшая в тылу врага. Погибла за три недели до полного освобождения Белоруссии, через три месяца после того, как ей исполнилось двадцать лет…
В этом бою погиб и Андрей.
Третьего декабря 1942 года в один из почтовых ящиков Москвы неведомая рука опустила письмо — простой солдатский треугольник, без конверта и марки. Вскоре почтальон доставил его в один из московских переулков, который называется Выставочным.
На листке в клеточку, вырванном из ученической тетради, стояла дата: «17 августа 1942 г.». Затем слово «августа» зачеркнули, а сверху торопливым почерком вывели: «октября».
Сколько радости внесла в дом эта неожиданная весточка! Как дошла она, минуя полевую почту, через которую проходили обычно письма с фронта? Близкие могли лишь догадываться. Неведомыми путями пересекшее линию фронта, написанное на земле оккупированной Белоруссии, достигло Москвы Танино письмо.
Зачеркнутая первая дата заставляла думать, что Таня пыталась послать весточку о себе еще в августе, после благополучного приземления в тылу врага. Но разве такое письмо опустишь в почтовый ящик? Вот, видно, и пришлось ждать подходящего случая. И только в декабре Танины близкие вглядывались в знакомый, неуловимо изменившийся почерк. В неровном начертании букв, в самой торопливости этой, в размашистости последнего росчерка угадывалось нечто новое и в Танином характере.
Таня писала:
