Люди, казалось, делали все возможное, чтобы не дать себя разглядеть: кланялись, вили петли вокруг друг друга, скрывались за завесой многословия и жестов. Даже в те мгновения, когда кто-нибудь из них, забывшись, застывал в неподвижности, кричала, извивалась, морочила глаз их изукрашенная путанными орнаментами и яркими красками одежда. Они говорили слова о процветании, порядке и изобилии, а за их складчатыми одеждами неуклюже волочились драконьи хвосты теней. Под каменными сводами голоса звучали приглушенно, словно в густом душном воздухе зала всплывали огромные пузыри и лопались, лопались…
Брахман сделал рукой жест следовать за ним и пошел сквозь толпу к одному из накрытых столов. Он шел по гладкому полу с той же основательностью, с которой привыкли мерить пределы нашей земли странствующие риши. Улыбка на его губах была полна смиренной благости, будто не обрюзгшие настороженные лица видел он вокруг себя, а детские лучистые глаза, ждущие ободрения и наставления.
Нас заметили. Нас приветствовали поклонами или сложенными у груди руками. Но тонкие лучи нашей брахмы наталкивались на безжизненную холодность замкнувшихся сердец и занавешенных глаз. Мы были в кольце молчания и отчужденности, хотя в ушах стоял навязчивый беспрерывный гул разговоров. Я бросил взгляд на Митру и встретился с вызывающе смеющимися глазами друга.
Это у тебя от голода, — сказал он мне. На столе было такое же изобилие, как и в нарядах. — Вкусим от щедрот наших хозяев, — бодро призвал меня Митра, — проломим стену закусок и ворвемся в боевые порядки главных блюд. Сожжем сомнения и страхи крепкой сурой. Нанесем хоть какой-то ущерб Хастинапуру.
Или своим желудкам, — сказал я, — еда, приготовленная поварами для такого количества людей, наверняка сдобрена их усталостью и недоброжелательством. Здесь лучше ничего не брать в рот. Не случайно древняя мудрость запрещает есть в доме врага.
Я кшатрий, и не уклонюсь от брошенного вызова. Ты как хочешь, а я принимаю бой, — усмехнулся Митра и навис над столом.
Не скажу, что я совершенно удержался от искушения, но чувства были так напряжены, что лишний кусок просто не шел в горло. Зато все остальные присутствующие в зале ели так, как будто готовились к наступлению великого голода. Никто здесь не принадлежал к сословиям, вынужденным каждый день думать о хлебе насущном. Однако, все столпились у столов с угощением, и я видел склоненные спины и крепкие затылки. Щеки и уши двигались в каком-то поспешном ритме, помогая челюстям перемалывать пищу. При этом гости продолжали беседовать. Кое-кто заговаривал и с нами. Оказывается, нашего старого брахмана здесь знали многие, но вязь разговоров захватывала лишь далекие, ничтожные проблемы. Беседующие напоминали скряг, роющихся в сундуках и нехотя перетряхивающих пыльные вещи, дабы показать их друг другу, прежде чем вновь сложить весь хлам под замок.
Перед моим внутренним взором был уже не пир, а бессмысленная толкотня, унылые бесконечные круги, космы тумана, и за ними еще проглядывала стена щитов — гремящая, серая, угрожающая. Я настороженно завертел головой. В зале , все-таки были и дваждырожденные. И это были враги. Я незаметно подошел вплотную к нашему брахману.
Он вел неторопливую беседу с незнакомым мне пожилым придворным, обладающим деликатными манерами. Этот человек был чем-то похож на размягченный временем древесный ствол. Когда-то мощные узловатые руки обрюзгли, тяжелые черты лица каким-то неуловимым образом напоминали кору. Глубокие морщины заставляли думать не только о долголетии, но и о мягкости тронутого временем ствола. Глаза были лишены блеска, как глубокие лесные омуты, забитые перегнившей листвой.
Видура опять уговаривал брата помириться с Пандавами, — тихо говорил незнакомец нашему брахману, — но Дхритараштра пока не решил, стоит ли принимать ваше посольство. Бхиш-ма не принял ни чью сторону, но сын Дроны — Ашваттхаман предан Дурьодхане, а куда склоняется сын, туда пойдет и отец. Многие из мелких царей, сочувствующих Пандавам, зависят от золота Хастинапура. К тому же, все боятся Карны. Дурьодхана в бешенстве. Он сказал патриархам, что откажется от воды и иссушит себя, лишь бы не видеть возвращения Пандавов в Хастинапур. Вон, видите того лысоватого грузного человека с бегающими пронзительными глазами? — придворный взглядом указал на один из столов, за которым невысокий скромно одетый мужчина кидал игральные кости из драгоценного камня вайдурья. — Это дядя Дурьодханы, сам царь Шакуни, самый верный советник Кауравов. Он смог убедить Дурьодхану прикинуться покорным воле Дхрита-раштры. Прямодушный Карна его недолюбливает. Сыну суты, тигру среди мужей претят тайные заговоры и убийства из-за угла. Он уже сказал: «Мы, дваждырожденные, знаем твое заветное желание, о, Дурьодхана. Так зачем ждать? Надо изгнать послов и объявить войну Пандавам», Но Дурьодхана пока не может на это решиться. Он боится оттолкнуть от себя патриархов.
Как нам встретиться с Высокой сабхой? — осторожно спросил брахман.
