Никого из патриархов на этом пире не будет, — сказал придворный, — они не выходят из своих покоев. Зато здесь есть дваждырожденные соратники Дурьодханы. Вон видите, там среди придворных возвышается Ашваттхаман, способный нагнетать брахму небывалой мощи.
Новыми глазами смотрел я на сына богоравного Дроны. Внешне он мало изменился, лишь заострились черты лица, словно иссушенного внутренним жаром. В его глазах отражалось обжигающее пламя, готовое излиться и всепроникающей любовью, и сжигающим ратным пылом. Я помнил рассказы о том, что законы мира он постигал сверхчувствием, обретенным, как великий дар подвижничества, в горной пещере, еще в дни юности Пандавов.
Но разве патриархи потеряли дар прозрения? — спросил брахман. — Почему они склоняют свои сердца к Дурьодхане?
Дваждырожденных нельзя обмануть, — покачал головой его собеседник, — так ведь, Дурьодхана и говорит им только то, во что верит всем сердцем. Он считает себя спасителем этой земли и нашего братства. К сожалению, единственным препятствием на этом пути ему кажутся Панда-вы. Необходимость их сокрушения, таким образом, становится просто кармической. Такие мысли облекаются формой даже помимо воли властелина. В городе становится все больше воинов и меньше безопасности. Храбрые жаждут войны из-за добычи, трусы мечтают, чтобы окончилось нестерпимое ожидание…
О, гордые куру! Какие проклятья бросил бы на их головы предок — достославный Бхарата, если б узнал об участи своего народа! — тихо воскликнул старый брахман.
Сановник торопливо кивнул. Как видно, ему не часто удавалось излить душу в расчете на полное понимание.
— Раньше люди были готовы отдать жизнь за право решать, как жить и во что верить, — продолжал ободренный хастинапурец, — кому служить и кого любить. Теперь низкие духом с разумом, помраченным неведением, считают, что главное — жить, собирая богатства, и совершенно не важно, за чей счет и какой ценой это дается.
Дожили до того, что кшатрии спрашивают друг друга, не «кому служишь», а «сколько за это платят?». Дурьодхана понял, почувствовал эти перемены, но не стал возражать. Он просто купил верность кшатриев. Теперь в угоду этим полулюдям осмеивают благородство и мягкосердечие. Теперь владыкам удобнее править, совращая кшатриев добычей и грабежами, брахманов — простотой получения подношений, женщин — тем, что продавать тело и ласки стало выгоднее, чем честно трудиться. И нет никакой надежды на исправление нравов. Дети примут заблуждения отцов, и скверна передастся через поколения, порождая трусов и подлецов.
Им-то и достанется горечь кармических плодов, — заметил брахман. — Неужели тот, чьим оком служит мудрость, отвратил от вас свой слух? Он слушает только Дурьодхану?
Он просто любит своего сына. Такое естественное да и высокое чувство, — с горечью ответил придворный, — кто может осудить за это? Как укоряли простецы членов нашей общины, что мы слишком суровы, и не любим людей, избегаем проявления человеческих чувств, замкнуты, обособлены от других. Теперь вот, пожалуйста! Чувство безусловной любви несет неумолимую гибель целому народу! Да и Дурьодхана стал ближе к народу. Пьет суру с командирами отрядов, распевает боевые песни, раздает золото друзьям и казнит врагов. Это так близко и понятно каждому.
Конечно, — кивнул брахман, — если бы Ду-рьодхана говорил со своими воинами языком дваждырожденного, я бы усомнился в его здравомыслии.
Сыновья Дхритараштры хорошо освоили способы управления этим миром. Почетом окружены те, кто умеет использовать законы с выгодой для себя. Помните, у Маркандеи: «Дхармой будут торговать, как мясом»? Кауравы щедро раздают неправедно нажитые богатства своим сторонникам, а потом пугают их тем, что Юдхиштхира, добившись власти, попытается восстановить справедливость. Для многих это означает конец богатства и вседозволенности. Так что, Сына Дхармы здесь не ждут.
Но если победит Юдхиштхира, пострадают только те, кто промышляет разбоем и наживается на лжи.
То есть все, кто окружает высокие троны, — совсем уже тихо сказал придворный, — может ,и правда, лучше война… Путь увещеваний оказался тщетным. Я дожил до седин и только сейчас окончательно убедился, что так и не смог переубедить ни одного алчного, ибо жадность и глупость всегда идут в ногу с телесной слепотой.
Огни в его глазах горели, как два тайных светильника под полуопущенными веками. Я поймал себя на мысли, что, слушая их разговор, тем не менее остаюсь бессильным пробиться сквозь невещественную пелену тумана, окутывающую обоих говоривших. Эти люди умели защищать свои мысли и чувства куда лучше, чем мы с Митрой, но они доверяли нам и поэтому позволяли слушать.
— Да. Здравомыслие сейчас стало главным врагом мудрости…
Договорить придворный не успел. Дворцовый служитель вновь распахнул украшенные слоновой костью двери и громко провозгласил:
—Приветствуйте Критавармана! Слава доблестному царю бходжей!
Лицо Митры исказилось от гнева:
— Вот он, предатель!
