— Это и предстоит нам понять. Причем как можно быстрее, если мы дорожим собственными жизнями.
Некоторое время я ехал молча, обдумывая сказанное Кумаром. Что вообще можно было пытаться понять в этих людях? Их лица, задубевшие на солнце, разлинованные шрамами и морщинами, отличались друг от друга лишь степенью свирепости. При всей своей чуткости я не мог уловить за этими личинами, носящими столько же самобытности, сколько щиты из воловьей кожи, никакого движения мысли. Похоже, в своих действиях они руководствовались просто привычкой, несознательно приобретенной за долгие годы следования традициям своего кшатрийского племени.Единственным человеком, который еще старался говорить с нами, был Мурти. Возможно, наши речи пугали его. Но и благоговейный страх превращался в связь, завораживал, притягивал добычу, как взгляд кобры.— Почему вы так мало говорите с нами? — тревожно спрашивал он нас. — Кшатрии по вече рам все чаще ворчат, что путь до сокровищ Хас тинапура долог, а вы скрытны и горды, хотя, судя по одежде и обхождению, все-таки происходите из низкого сословия…
Мы с Кумаром невесело улыбнулись.— Это дуракам нужна длинная речь, — ска зал я, — мудрый схватывает суть с полунамека. Между нами, Мурти, есть постоянная связь. Жест, поза, взгляд и даже всполох чувств — это знаки беззвучного общения; плоть насыщенного, цвета стого, полнозвучного языка мудрых. Просто ты еще не научился слушать и видеть по-нашему.
Мурти упрямо тряхнул кудрями:— Темны твои речи.
